«Подруги говорят, что я счастливая – у отца вся грудь в орденах… А я ненавижу эти ордена… Они отняли у меня отца… Каждый из них это годы разлуки. Посмотри на маму! Ведь у нее не успеют просохнуть слезы радости, что отец вернулся, жив, здоров, как снова плачет. Опять провожает куда-то, даже не знает куда… Иногда по году писем нет…» «…Он тоже говорит – долг, долг… А теперь ты… Я не хочу жить так, как мама… Я не хочу жить твоими письмами…» Женя закрывает лицо руками. Её плечи судорожно вздрагивают. Она падаёт лицом вниз на подушки дивана. На бархатных подушках, как обиженное дитя, орошая слезами золотой подарок фюрера, горько плачет его новый владелец.

Я молча ласкаю волосы Жени, беспорядочно рассыпавшиеся по красному бархату, смотрю на залитые солнцем крыши домов за окном, в голубое марево летнего неба. Как будто я ищу там ответа. Что я должен делать? Тут, рядом со мной любимая и любящая женщина. Где-то там далеко-далеко ожидаёт меня долг.

Что такое долг? Не просто ли это отговорка, за которую мы цепляемся, чтобы оправдаться перед собственной совестью. Или это высшее проявление нашей совести? Все зависит от основного принципа. Долг – это производное веры в непогрешимость основного принципа.

Мой долг – найти эту веру. Это долг в квадрате.

Вечером я сижу с Анной Петровной в гостиной. Женя, как примерная девочка, разложила на столе книжки и грызет карандаш, готовясь к последним экзаменам. Белый ангорский кот, любимец Жени, настойчиво лезет мне на колени. Анна Петровна, как обычно, жалуется на свою одинокую жизнь.

«Предлагали ему место в Артиллерийском Управлении, так нет – опять в пекло лезет. Пробило голову под Кенигсбергом – так всё мало. Уж кажется и орденов достаточно, и звание высокое. Теперь одно затвердил – буду маршалом. Сам Сталин ему на приёме сказал. Теперь и повторяет, как кукушка».

За несколько дней до капитуляции Германии, когда победа была уже собственно решена, генерала спешно отозвали в Москву. 10 мая 1945 года он, вместе с Генералитетом Красной Армии, присутствовал на торжественном приеме в Кремле, данном Политбюро ЦК ВКП(б) в честь победы над Германией.

Ещё один орден Ленина украсил его широкую грудь, ещё одна звезда прибавилась на золотых генеральских погонах. Но Анне Петровне не пришлось долго радоваться свиданию с мужем.

Он получил новое секретное назначение, все дни проводил в Генштабе и на все расспросы Анны Петровны куда он едет односложно отвечал – «Получишь письмо с адресом полевой почты».

Местонахождение его Анна Петровна узнала только через несколько месяцев, когда разразилась война с Японией. Да и то узнала она это лишь из газет, из Указа Президиума Верховного Совета о награждении генерала за особые заслуги в боях против Японии.

Пушистый любимец Жени продолжает досаждать мне излиянием своих чувств. После его ласк я всегда с ног до головы в белой шерсти. Я беру мурлыкающее существо по возможности осторожно за шиворот и выбрасываю за дверь.

«Как же он станет маршалом, если война окончена? – спрашиваю я Анну Петровну, – „Война с Японией, если и будет, то долго не продлится. С кем же воевать?“ „Не знаю“, – вздыхает Анна Петровна, – „Он со мной о политике много не разговаривает. Это он после того, как в последний раз в Кремле побывал, так и распетушился. Видно там что-то да думают, если говорят. Ему Сталин – конец и начало. Раз ему Сталин сказал „будешь маршалом“, так он за этой маршальской звездой на небо полезет“.

«Что за чертовщина?» – мелькает у меня в голове. – «В Кремле словами на ветер не бросаются» Я ничего не сказал тогда Анне Петровне. В этом отношении генерал прав. Нет ничего неразумнее, чем говорить с женщинами о политике. Для юношей это тактическая ошибка, для взрослых людей – неосторожность или, в лучшем случае, бесполезная трата времени. Зато слушать женщин иногда очень полезно.

Я вспомнил и понял слова Анны Петровны только позже, за столом заседаний Союзного Контрольного Совета в Германии. То, что для других стало ясным спустя много времени позже, было понятно мне уже после первого заседания.

Так провел я свой последний день в Москве.

Утро следующего дня застает меня на Центральном Московском аэродроме. Ещё рано и утренний туман стелется над землей, холодной матовой росой оседаёт на плоскостях самолётов. Кругом всё неподвижно, все тихо и спокойно. На взлетном поле распластали зелёные крылья многочисленные транспортные самолеты – все, как один, – «Дугласы».

На душе у меня так же легко, как лёгок и свеж утренний воздух кругом, так же спокойно и тихо, как это раскинувшееся кругом, омытое росой, поле аэродрома. Наверное, каждый путешественник не раз ощущал неизбежное чувство лёгкости и простора, охватывающее душу человека перед отъездом в далекий путь.

Одновременно уже наперёд радуешься будущему возвращению к знакомым берегам, в родную среду, в отчий дом.

Через год я снова вернусь в Москву. Тогда она будет мне ещё дороже и роднее, чем теперь.

Ко мне приближаются двое офицеров, по видимому летящих тем же самолетом.

«Ну как, майор?» – с приветствием обращается ко мне один из них. – «Значит – даешь Европу?» «Не мешает посмотреть, что она из себя в самом деле представляет, старушка Европа», – добавляет второй.

Аэродром оживляется. Прибывают ещё несколько человек с командировочными предписаниями в штаб Советской Военной Администрации. СВА имеет свои самолеты, курсирующие на трассе Берлин-Москва. Из Германии самолеты летят чуть ли не цепляясь брюхом за землю, под тяжестью особо важных и спешных грузов.