Шрифт:
Уже и раньше я часто замечал, что Андрей как-то странно рассуждает о Галине. Вложив всю свою горячую душу в честолюбивые стремления и в обмен не получив от жизни никакого удовлетворения, больше того, мучаясь своим положением человека, вынужденного действовать вопреки своим убеждениям, он подсознательно стал искать какой-то компромисс с жизнью.
Он стал убеждать себя, что старая любовь и семейное счастье заполнят пустоту в душе и примирят его с мучительной действительностью. Постепенно встреча с Галиной стала для него навязчивой идеей. Он, как маниак, убегал в мечты, убеждая себя, что встреча с любимой женщиной послужит чудом, принесущим ему избавление.
«Знаешь что?!» – Андрей неожиданно отрывается от окна. – «Я должен достать бутылку водки».
«Ты же не пьёшь», – говорю я.
«Это тебе», – коротко бросает он. – «Я хочу, чтобы кругом меня весело было. Ведь я не на похороны еду, чёрт побери. На свадьбу еду!» В его голосе переливается через край безудержная стихия.
Я пробую отказаться. «Ты что – обидеть меня хочешь? Да?!» – категорически заявляет Андрей. Мне не остается ничего другого как надеяться, что в это время ночи он вряд ли где достанет водку.
На первой же станции Андрей исчезает. Через несколько минут он возвращается с оттопыренным карманом. «Достал по всем правилам закона», – насмешливо ухмыляется он. – «Комендант станции у кого-то конфисковал, а я у него конфисковал. Вот оно что значит – красная шапка!» «Эх! Хочется, чтобы стены кругом трещали!» – наливает Андрей стакан так полно, что бесцветная жидкость плещется через край. – «У меня на душе горит – и чего-то не хватает. Пей за меня!» Равномерно стучат колеса, отбивая километры. Тускло светит лампочка под потолком купе. Где-то позади уходит Берлин. Где-то впереди приближается Москва.
«Знаешь, временами я до боли ощущаю пустоту на душе», – Андрей сидит на диване, широко расставив ноги в стороны и упёршись ладонями в коленки. – «Иногда я задумываюсь о Боге – и завидую людям, которые верят. Лучше верить в несуществующего, но непогрешимого Бога, чем в земных самозванных мерзавцев».
«Ты когда последний раз в церкви был?» – спрашиваю я.
«Лет двадцать тому назад», – отвечает Андрей задумчиво. – «Меня отец за руку в церковь водил. Мальчишкой я все молитвы наизусть знал».
«Да… Душа человека это не лакмусовая бумажка», – вздыхает он. – «Тут сразу не поймешь, какая она – красненькая или синенькая. При моей проклятой работе часто приходится задумываться о душе человека. У меня теперь психоз – ищу людей, которые верят во что-то».
Водка в стакане колышется в такт хода поезда. Андрей отодвигает стакан в сторону, затем продолжает: «Редко встречаешь таких людей. Раз я вёл дело одного СС-овца. Много у него на счету было. Он уже в списке на расстрел стоял. Пришёл я к нему в камеру, а он вскакивает на ноги и руку кверху: „Хайль Гитлер!“ Сам в камере смертников сидит, а от своей веры не отрекается».
В поезде тишина. В других купе люди уже спят. На остановках в эту тишину врывается шум с перрона. Толпы людей, обвешанных чемоданами и мешками, штурмуют соседние вагоны.
«Я тогда этому СС-овцу даже позавидовал», – продолжает Андрей. – «За то, что человек веру имеет».
«Это ему мало помогло», – говорю я. – «Разве, что на том свете».
«Как сказать», – произносит Андрей и мрачная улыбка мелькает по его лицу. – «Вместо него я отправил на расстрел другого».
«Кого?» – спрашиваю я.
«Тоже СС-овец, только другого фасона», – отвечает Андрей нехотя. – «Сначала был коммунистом, потом работал в Гестапо, а после капитуляции вспомнил старое и пришел искать работу у нас. Ну, вот я и нашел для него употребление.» «Неужели у вас это так просто?» «В то время у нас было слишком много работы. Ни фотографий, ни отпечатков пальцев к делу не прилагалось. Ведь тогда день и ночь фильтровали. Номер камеры – и всё».
В проходе между купе раздаётся шум. Два человека идут по коридору, громко разговаривая и стуча палкой по стенам вагона. Слышно как ночные гости бесцеремонно открывают двери соседних купе и заглядывают внутрь. Через некоторое время шаги останавливаются у нашей двери.
«А тут, что за птицы?» – слышится грубый голос и двери купе с шумом распахиваются.
На пороге стоит коренастый человек в накинутой на плечи солдатской шинели без погон. На глаза надвинута армейская фуражка без звезды. Так обычно ходят демобилизованные солдаты. Пустой левый рукав выцветшей гимнастерки безжизненно засунут за пояс.
В правой руке инвалид держит завернутый в бумагу продолговатый, похожий на ножку от стула, предмет, которым он постукивает по сторонам. Из-за спины незнакомца выглядывает вторая фигура в такой же истрёпанной солдатской форме с самодельной деревянной культяпкой вместо ноги.