– Что? – спросила Ольга.

– Не вздумай стрелять. И вы, Профессор. А то завалит…

Я не успел договорить. Пушистые тела дружно метнулись вперед, на врага. Никаких ритуальных прелюдий, рассчитанных на устрашение. В лучах фонарей все замелькало и завертелось, сплетаясь в единый клубок, из которого возникала то оскаленная, окровавленная кошачья морда, то бешено колотящий по воздуху крысиный хвост. Кошачьи завывания слились с пронзительным крысиным визгом. Из общей сумятицы вдруг вынырнуло голое и розовое, подкатилось к моим ногам. Я мгновенно саданул каблуком между мерцающими багровым светом бусинами. Одновременно раздался хруст костей и истошный визг. Я ударил еще раз, голое и розовое, подергавшись в конвульсиях, затихло.

Крысы превосходили Кошек размерами, и у них имелись ужасные резцы. Но Кошки были хищниками, прирожденными бойцами и охотниками. А Крысы, даже изменившиеся, все же оставались грызунами. Они становились очень опасны, будучи загнаны в угол или чувствуя свое явное превосходство. Сейчас, перед разъяренными Кошками, они превосходства, кажется, не испытывали. Мелькание и визг драки длились меньше минуты. Потом клубок распался, в свете фонарей стало видно, как голые твари проворно улепетывают в проломы стен. Кошки их не преследовали.

Путь был свободен, и мы тронулись дальше. Только тут я сообразил, что во время схватки Кошки, видимо, ослабили контроль, и вибрирующий рев Эпицентра болью ворвался в мою черепную коробку. После победы звук опять сделался терпимым. Я в очередной раз подивился возможностям Кошек. Они безо всякого вреда для себя воспринимали голос Эпицентра во всей его мощи и красе, регулируя только для того, чтобы пощадить меня. Этот неслышный рев без кошачьего «фильтра», наверно, мог бы меня убить.

И тут вдруг до меня дошло. Или осенило, или как громом ударило. Я на миг остолбенел. Можно считать себя если не умным, то, по крайней мере, сообразительным человеком. И при этом оставаться круглым болваном. Выходило, что я и есть круглый болван. Как, черт возьми, я не догадался раньше?!

Профессор и Ольга застыли рядом, полагая, что впереди новая опасность.

– Там не машина,- сказал я.

– Где? – не поняла Ольга.

– Там, куда мы идем. То, что скрылось в подземельях после падения из космоса,- это не машина.

– А что же?

– Не знаю. Живое существо.

– С чего ты взял?

– Знаю.

Я не стал объяснять, что никогда НЕ СЛЫШАЛ и НЕСЛЫШУ никаких машин, агрегатов, устройств. Даже сложных, вроде компьютеров. Даже передающих и принимающих радиоволны. Я СЛЫШУ ж ЧУВСТВУЮ только живое: людей, животных, даже Жмуров и ту неведомую пакость, на чей голос я отправился в заброшенный дом. Растения я тоже чувствую, но очень слабо и однобоко. Они есть или их нет. Большие деревья «фонят» чуть сильней, но все равно неразборчиво. Ярче всего я воспринимаю древесных вампиров, но они уже, по-моему, не совсем деревья.

Но неживое я не чувствую никогда.

На протяжении столь долгого времени Эпицентр гудел, а иногда и невыносимо ревел в моей голове. Но это не навело меня на мысль о его природе. Я не догадался, не подумал о том, что он – ЖИВОЙ. Если бы самобичевание вело к чему-то позитивному, я бы исхлестал себя в кровь.

– Понятно,- сказал Профессор.- Вы его ощущаете. А ощущаете вы, как я понял, только живые объекты.

Я угрюмо кивнул. Головастый все-таки старик.

– Значит, там сидит инопланетянин и манипулирует природой? – сказала Ольга.- Как же он не разбился в лепешку при падении?

– Ну знаете,- пожал плечами Профессор,- какие-нибудь защитные средства, например. Кроме того, существует гипотеза – всего лишь гипотеза – что в основе жизни может лежать не только белок, но и, к примеру, силиций. То есть кремний. Такой организм в сотни раз был бы прочнее белкового. Впрочем, трудно судить…

– Если оно живое,- подумав, сказала Ольга,- это еще хуже. Если живое, не исключено, что и разумное. Значит, действует по злому умыслу. Или не по злому, но все равно вредному для нас. При этом на причиненный вред никакого внимания не обращает. Значит, у него нет моральных критериев, а быть может, и вообще эмоций.

– Видите ли,- сказал Профессор,- мы с Сергеем уже об этом говорили. Всякий умысел должен иметь цель. Понятно, что такой разум может быть абсолютно нам чужд, и про мораль говорить просто смешно. Но в том, что происходит в Зоне, трудно найти какие-то рациональные черты.

Кошки теперь совсем перестали таиться и открыто сновали у наших ног. Они торопили меня. Я зашагал вперед.

Метров через сто вонючая жижа под ногами исчезла, вместо нее тускло блеснули заржавевшие рельсы узкоколейки. Мы тащились вдоль подземной ветки довольно долго. Она плавно петляла, кое-где проходя мимо бетонных погрузочных платформ с лебедками, за которыми чернели зевы боковых тоннелей. Наконец колея привела нас в какое-то обширное помещение, размеры и очертания которого тонули во мраке. Слабый свет фонарей позволил определить, что это нечто вроде железнодорожной мини-развязки. Рельсовый путь разбегался несколькими колеями, со всех сторон угадывались глыбы каких-то агрегатов. А впереди проступило нечто бесформенное, отдаленно напоминавшее засохший куст. Мы осторожно приблизились.

Это был не куст. Рельсы посреди подземной развязки были разорваны, вздыблены и скручены между собой какой-то невероятной силой. Никаких следов взрыва я не заметил. Зато у подножия железного «куста» еще большей чернотой давала о себе знать огромная, Почти правильной круглой формы дыра в полу. Ее края обрамлял валок бетонного крошева и мелких обломков. Смахивало на то, будто здесь, растерзав мешавшие рельсы и проломив бетонный пол, в землю ушел огромный червь, оставив за собой вертикальный колодец. И «червь», я это чувствовал, по-прежнему оставался там, на дне колодца. И этот «червь», кажется, и был Эпицентром. Впрочем, то, что затаилось в глубине, совершенно не походило на червя. Я вообще не мог определить, на что оно походило.