— Что-нибудь видишь, Колетт? — спросил седой.

Девочка слегка нахмурилась, потом покачала головой.

— Колетт у нас медиум. Если она постарается, то увидит все, что угодно. От нее ничто не скроется.

— Ты ее не убивал, — прошептала Колетт. — Ты этого не делал!

— Вам это что-нибудь говорит? — спросил седой у Ната.

— Нет, — честно ответил он.

Руки девочки скользнули по его груди и поднялись к лицу.

— Закройте глаза, — велел седой.

Нат подчинился. Сухие, словно крабьи клешни, пальцы коснулись его кожи, и он не сдержал дрожи.

— Мэри, — сказала девочка отчетливо.

Нат почувствовал, как у него на голове шевелятся волосы.

— Что — Мэри? — прохрипел он каким-то не своим голосом.

— Она говорит, что сожалеет…

— О чем?

— Мне очень жаль, Нат…

— Еще! Что еще она говорит?!

Колетт убрала руки и пожала плечиками, словно ей вдруг стало невероятно скучно. Ее мутно-белые, как кварц, глаза снова начали блуждать по комнате.

— Вам придется рассказать нам все без утайки, — сказал седой назидательным тоном. — Иначе вам будет нелегко выжить в этом мире. Кто вы такой и как оказались за рулем чужой машины?

— Но я же рассказываю! И вам, и всем!.. Я лечился в специальной лаборатории «Икор корпорейшн». Федеральное агентство бактериологической безопасности силой вломилось в здание и поместило меня в свой карантин, чтобы убедиться, что я не инфицирован. Если вы доставите меня обратно в «Икор», я позабочусь, чтобы вы получили достаточно лекарств для ваших больных и…

Седой расхохотался.

— Вы… вы действительно считаете, что «Икор» — это государство в государстве — согласится помогать нам?

— У вашей девочки и вправду есть способности, — сказал Нат, кивком указывая на скрючившуюся в кресле Колетт. — Я бы сказал — у нее особый дар. Мэри… Так звали мою жену. Но она умерла. Давно.

Седой наклонился вперед и, уткнувшись Нату в подбородок желтым кривым ногтем, заставил поднять голову.

— Разумеется, у Колетт есть дар! — прошипел он, обдав Ната брызгами слюны и дурным запахом. — За кого ты нас принимаешь? За каких-нибудь фокусников? Шарлатанов?!

— Вовсе нет. Просто мне любопытно, как вы оказались в месте, подобном этому…

— Что ты имеешь в виду? Это? — Он широким жестом обвел внутренность салона. — Это же просто дворец!

— Ваш дом — возможно, но я имею в виду остальную долину. Жизнь здесь довольно-таки трудна. Особенно для Колетт.

— У некоторых из нас нет выбора.

— Почему?

— Власти предпочитают избавляться от тех, кто с ними не согласен. Нас просто выдавливают в резервации, в нежилые районы. В конце концов это дешевле, чем содержать нас в тюрьмах.

— Хорошо, поставим вопрос иначе. Почему вы оказались здесь?

— Я — юрист, — сказал седой. Он явно гордился собой. — И я — один из немногих, кто сохранил уважение к конституции. В Вашингтоне делают вид, будто ее не существует. Для многих это просто досадная помеха, свод устаревших законов, который давно пора выбросить на помойку. И они пытаются повернуть эти законы так, как им выгоднее. Те из нас, кто питает уважение к словам, кто чтит и дух, и букву закона, не могли мириться с подобным положением. Мы стали объединяться в группы, и я оказался во главе одной из них. Надо сказать, что мы досаждали властям предержащим куда больше остальных, и вот… — Он посмотрел на Колетт и положил ей на голову скрюченную руку. — И вот мы оказались здесь.

За перегородкой в глубине салона послышался шум, потом в дверь ворвался какой-то человек.

— Я кое-что нашел! — взволнованно проговорил он. — Номер, который он дал, действительно принадлежал доктору Натаниэлю Шихэйну, застреленному в Лос-Анджелесе в 2006 году. И жил он именно в Венисе, на Гран-канал, номер 2521!

Седой насупился и стал чернее тучи.

— Кто ты такой? — резко спросил он. — Почему ты присвоил себе имя давно умершего человека? Как тебе только могло прийти в голову, что я не в состоянии разоблачить обман?!

И тут до Ната наконец-то дошло. Все. Полностью. Он вспомнил выстрел. Вспомнил мальчишку-мексиканца с револьвером в руке. Вспомнил сноп огня, ударивший его в грудь. Словно наяву, он вновь почувствовал, как воздух покидает легкие, испытал внезапную слабость и легкое удивление, пришедшее к нему, когда он понял, что жизнь подошла к концу. Лежа на земле, он смотрел снизу вверх на людей вокруг и все пытался встать на ноги, но не мог даже пошевелиться и знал, что уже никогда не сможет подняться.