— Ох! — слабо вскрикнула Ольга. — Я уколола палец. Ужасно неловко штопать без наперстка.

Несколько минут они сидели молча. За окном гудел ветер, деревья качались, на светлых обоях переливались прозрачные тени.

— Как вы, однако, хорошо... штопаете, — сказал Смирнов, рассматривая носок. — Можно подумать, что вы — чинная немецкая Гретхен.

— Я и есть наполовину немка. Может быть это наследственность.

— Наследственность?.. Может быть... О наследственности особенно хорошо думать, когда рассматриваешь семейные альбомы...

— Я опять уколола палец, — сердито сказала Ольга. — Слышите, Смирнов, пожалейте мои пальцы и не начинайте разговора о семейных альбомах... Прошу вас, не надо... — И добавила, виновато улыбнувшись: — Я боюсь, что мое отношение к вам изменится, если я выслушаю вашу остроту. Даже неприлично в наше время острить на такие темы. Это все равно, что анекдот о дилижансе.

— Я и не предполагал острить, — мрачно насупившись, соврал Смирнов.

Дядюшка в цилиндре и нафиксатуаренных усах укоризненно смотрел на него со страниц альбома.

— Неправда, — ответила Ольга. — Вы намеревались сострить, и как раз по поводу альбома. Бросим, однако, этот разговор, — вы все равно не сознаетесь. Расскажите лучше, как идут ваши опыты. Доктор говорит, что вы уходите из лаборатории в час ночи.

— Боюсь, нет ли в наших схемах теоретической ошибки... Хочу поговорить об этом с Сергеем Александровичем.

— Он убеждал меня на-днях, что теоретической ошибки нет. Он уверен, что последний опыт не удался случайно.

Смирнов молчал. Его пальцы нервно подрагивали на отшлифованной поверхности стола.

— Душа навыворот, а краска будет наша! — вдруг сказал он и крепко пристукнул кулаком. — Попользовались немцы, теперь довольно.

— Ну, это еще как сказать, — засмеялась Ольга. — Вы можете и сорваться.

— Нет! — ответил он с твердостью. — Краска будет наша. Даю вам честное слово, Ольга Сергеевна! Мы платим за краску ежегодно две сотни тысяч валютой! Я чуть не помер от удара, когда услышал эту цифру! — Он помолчал и тихо добавил: — Мы должны добыть эту краску... Вот только... нет ли теоретической ошибки? Я уже двое суток думаю над схемой. В ней что-то неладно, а что — не могу сообразить. Хватит об этом, краска будет наша, немцы выкусят фигу вместо двух сотен тысяч, вопрос кончен. Поговорим о другом. Когда вы кончаете институт, Ольга Сергеевна?

— Осенью. Нас уже размечают по предприятиям.

— Куда же?

— Меня? Я еще не думала. Выбор большой...

Она говорила, не поднимая глаз.

— Говорят, интересно работать в Казахстане... Может быть, туда...

— Да? Ну что же. Там нет людей. Вы принесете там большую пользу...

Она пригнулась еще ниже над штопаньем.

— На два года... А потом все равно не отпустят. Немного страшно.

— Ерунда, — ободряюще говорил он, но голос его звучал странно и глухо. — Поработаете и вернетесь... Но только зачем так далеко — в Казахстан?.. Я держусь того мнения,что в такую глушь следует посылать все-таки мужчин.

Она хотела встать. Он не пустил ее. Она немного удивилась.

— Что это значит, Смирнов?

— Видите ли, — вдумчиво сказал он, — мне нужно изложить вам кое-какие соображения... О Казахстане, о себе... словом, о многом. Расположены ли вы слушать? Возможно, я буду говорить бессвязно... Вот, в частности, о Казахстане...

Он замялся, потом кашлянул.

— Казахстан здесь, в сущности, ни при чем... Разговор этот вас очень поразит, Ольга Сергеевна... Но что ж делать?.. Это, может быть, и мне совсем не так приятно, как пишут в книгах... Случилось одно событие, Ольга Сергеевна... то есть оно не внешне случилось, а во мне, внутренно... Очень смешно... Я сам удивляюсь и смеюсь...

Он чувствовал, что нужно говорить по-другому, другими словами. Внезапно смятение овладело им: он замолчал. И лицо его и шея были густо красными.

— Я, кажется, догадываюсь, — несмело сказала Ольга. — Но в таких случаях догадываться рискованно. Можно попасть в дурацкое положение. Я уж лучше подожду, Смирнов. Когда-нибудь вы снова обретете дар речи и скажете внятно...

И в ее тоне и в попытке иронически ответить он почувствовал такое же смятение. Он осмелился взглянуть на нее. Ее ореховые глаза потемнели. Он зажмурился и набрал в грудь много воздуха, чтобы сказать все разом, без передышки. Ему казалось, что самое трудное — это произнести формулу. Остальные слова, подкрепляющие формулу, казалось ему, польются сами собой.

Он хотел помочь себе жестом и занес руку, чтобы в соответствии с ее падением произнести формулу. Но опустил он руку очень неловко: ничего не успел сказать, задел и уронил тяжелый альбом. Фотографии и пожелтевшие дагерротипы разлетелись веером. Он кинулся подбирать их. В наутюженных брюках Смирнов ерзал по скользкому полу. Ольга ползала рядом с ним. Растерянный ее вид придал ему смелости; он нагнулся к ее уху и очень внятно, с неожиданной для самого себя легкостью, произнес формулу.

Испуганные и красные, они сидели на корточках друг против друга. Первой опомнилась Ольга; она медленно встала, оправила смятое на коленях платье и отвернулась. Она дышала, часто и тяжело.