Кислый перевел взгляд на Мару, желая выслушать его версию событий. Моя ему не понравилась.

— Ливень смыл ночью грязь и камни с горы, и этот поток добрался до нас, — пояснил Мара. — Хорошо, что дождь закончился ночью, иначе у нас бы были серьезные проблемы…

— А сейчас у нас, типа, все нормально, да? — вставил я шпильку.

— Гвоздь, прекрати издеваться.

— Да ладно тебе, Мара, — сказал я беспечно. — Сделай лицо веселее, а то можно подумать, что произошедшее не иначе как предупреждение.

— Какое это… предупреждение? — Кислый растревожился не на шутку. — Кому… предупреждение?

Мара поднял на меня глаза, потер подбородок, сказал задумчиво:

— Это, кстати, возможно. Ну да бог с ним. Вечером переберемся на холм к сосне.

Я с Кислым занялся «устранением последствий стихийного бедствия». Мы подняли днище палатки, чтобы она просохла. Спальные мешки и одежда тоже требовали просушки. Я сходил к сосне и срезал несколько толстых веток. Вернувшись, мы соорудили из палок П-образные конструкции, вкопали их в землю и развесили на них вещи. Для конца сентября день выдался на удивление теплым, и мы надеялись, что к вечеру вещи высохнут, иначе прохладной ночью в сырых спальных мешках и одежде нам придется несладко.

Мара в это время устроился возле одного из прибывших с горы валунов, с корнем в одной руке и ножом в другой. Камень, отмытый дождем и высушенный утренним солнцем, заменил ему разделочный стол. Мара нарезал корень тонкими пластинками и разложил их на камне — зелье, которое готовил наш уважаемый алхимик, тоже требовало просушки.

Закончив возиться с одеждой, мы решили провести ревизию съестных припасов. Их оставалось не так уж и много: небольшой кусок козьего сыра, уже изрядно заветренного; кусочек сушеной козлятины; две банки консервированной рыбы; несколько помидор-сливок, взявшихся черными пятнышками; немного риса; с полкило макарон; граммов пятьдесят растительного масла на дне бутылки и одна лепешка. Я развел костер, дал воде закипеть, высыпал в котелок макароны. Лепешка, которая еще вчера была эталоном твердости и нашей последней надеждой на то, что с этим сухарем мы не умрем с голоду, сейчас напоминала кусок сырой глины, раскатанный в блин. Выкидывать лепешку я посчитал непозволительной роскошью, поэтому отнес туда, где Мара просушивал нарезанный корень, и положил на свободный валун.

В кипящие макароны я высыпал банку ставриды в масле и два нарезанных помидора, посолил. К этому времени Мара закончил колдовать с корнем и присоединился к нам. Уже сидя с миской, полной этого импровизированного супа, я вспомнил о лепешке, поставил миску на землю и направился к валунам. Обойдя палатку, я заметил, что камень, на котором сушился нарезанный корень, опоясан светло-коричневым узорчатым канатом, поблескивающим на солнце. Я сделал еще два шага, прежде чем до меня дошло, что это такое. Я остановился метрах в четырех от валунов и молча наблюдал, как сходящий на нет канат утекает за камень, а с другой стороны появляется сердцевидная светло-коричневая голова с темно-серой каемкой над глазами. Гюрза — я видел этих змей на фотографиях.

Змея подняла голову сантиметров на тридцать над землей и замерла, уставившись на меня. Она не шипела, только ее черный рассеченный язык-иголка, то выскакивая, то исчезая, пробовал воздух на вкус.

— Мара, — позвал я, не оборачиваясь. — Кажется, у твоего корня появился сторож.

— Что?

— Иди сюда. Только не торопись.

Черные немигающие глаза-щелочки по-прежнему следили за мной. Мне показалось, что в этом взгляде присутствует что-то оценивающее. Впрочем, у меня всегда было богатое воображение.

— Вот черт! — вполголоса выругался Мара за моей спиной. Гвоздь, только не дергайся!

— Расслабься, парень, я в порядке. Да и не выглядит она раздраженной. Просто пришла познакомиться, наверное.

Я медленно сделал шаг в сторону и скосил на Мару глаза, так, чтобы гюрза оставалась в поле зрения. Змея чуть заметно повела головой, отслеживая мое движение. За плечом Мары показалась физиономия Кислого. Пару секунд суть ситуации просачивалась Кислому в сознание, потом его лицо посерело, и он шарахнулся назад.

— Надо что-то делать, — тихо сказал Мара. — Я схожу за палкой. Ее надо прогнать.

— Нет, — сказал я с непонятно откуда взявшейся уверенностью. — Она сейчас уйдет сама.

Не знаю, почему я так решил. Змея не вызывала у меня чувства опасности, напротив, мне казалось, что ей просто любопытно. Я сказал ей:

— Ты пугаешь моих друзей. Мне тоже было приятно с тобой встретиться. А теперь, может быть, ты нас оставишь?

Змея качнула головой, опустилась на землю и улизнула за камень. Через секунду мы увидели, как она пересекла глиняный шельф и скрылась в траве.

— Гвоздь… — тихо выдохнул Мара, его лоб покрывали крупные капли пота. — Ты сошел с ума…

— Чего же это?

— Ты разговаривал с азиатской гадюкой, укус которой почти всегда смертелен. В нашем случае — это стопроцентная смерть, потому что противоядия у нас нет.

— Не верю своим ушам! Ты не взял противоядие?! А я собирался ее погладить…

— Гвоздь, прекрати!

— Расслабься, Мара. Змеи в агрессии шипят и дергаются. Эта не проявляла признаков волнения.

— Откуда ты знаешь?! Ты что, герпетолог?! — Мара повысил голос, что само по себе было почти так же неожиданно, как появление змеи.