— Вот, кстати! Что важно: последовательных эффектов не наблюдалось? То есть, я хочу сказать, непредсказуемое поведение этого… часового, оно не вызвало цепную реакцию, ни у кого ещё не было странностей в поведении?.. ведь он, я уверен, галлюцинировал, что-то ему виделось, потому он и стрелял… Берусь предположить, что это были весьма сильные галлюцинации, почти на грани реальности — ведь та реальность должна была вплотную подступить к границам нашего диапазона… образно говоря, они, границы, должны были бы прогнуться под её давлением, и по нему, по диапазону должно было пройти возмущение… возможно, кто-то мог и уловить его. Понимаете меня, Артур? Ничего подобного не было: странного, необычного?

Артур подумал.

— М-м… А! Что-то вроде. Тот парень, что стрелял… ну, который застрелил его, говорят, у следователя на допросе нёс чушь какую-то… что-то вроде того, что тут, мол, поле какое-то… На этом самом месте, на первом посту, лет десять тому назад часовой застрелился. Н-ну… вот он и говорил, парень этот, Горелов его фамилия, говорил, что там то ли поле какое, то ли злой дух… ну, короче, ересь какую-то городил, и всё, говорят, на всём серьёзе.

— О! — восторженно воскликнул Геннадий Александрович, вздымая указательный палец. — Это важно! Это симптом… да! Безусловно. Да!.. Извините, Артур, я расслабился. Всё в порядке. Цель? Вижу цель! Нейтрализатор! Это месяца на три работы, в крайнем случае на четыре… Буду работать!

«Валяй, — подумал Артур. — Работай. Пока ты мне нужен.» Геннадием Александровичем овладела суетливая бодрость.

— Ну, поедемте, Артур! Я прямо сейчас и приступлю. Поедемте!

Артур посмотрел на часы: четверть одиннадцатого. Пора было возвращаться. Конечно, никто к командирскому водителю не придирался с распорядком дня, но лучше всё же не задерживаться. Да и устал порядком — с часу ночи на ногах… Как только подумал, что устал, так и вправду устал. Зевота потянула челюсть вниз.

Он раздирательно зевнул, отчаянно мотая головой. Звучно стукнули сомкнувшиеся зубы.

— Слушайте, Геннадий Александрович. Я вам пузырёк-то отдам. Там ещё больше половины.

— А, да-да, конечно. Пробка не подвела?

— Нет.

— Это хорошо… А шприц?

— Выкинул.

— Как — выкинул?

— Нормально выкинул. Не бойтесь.

Артур вытащил из кармана пузырёк, передал Островцову. Тот осторожно принял склянку двумя пальцами, за донышко и пробку, просмотрел, подняв повыше уровня глаз.

— Вот она, — сказал тепло, с тихой гордостью. Пожевал нижнюю губу. — Секунду, Артур, я её всё-таки перепечатаю на всякий случай. Я ж себя знаю: рассеянный, неловкий… сковырну нечаянно… Сейчас-сейчас, одну секунду. У меня вот пластмассовая крышечка есть, плотная, надёжная.

Держа склянку в левой руке, правой Геннадий Александрович обширно зашарил в просторах плащевого кармана.

— Ч-чёрт, карман дырявый… а! Вот. Крышечка была найдена.

— А не успеет испариться? — с опаской спросил Артур.

— Нет, — уверенно сказал Геннадий Александрович. — Сейчас-сейчас. — Он действительно знал себя хорошо, свою неловкость. Резиновую пробку он вытащил, заторопился с пластмассовой, первую уронил, чертыхнулся, стал ожесточённо впихивать вторую, пальцы дрожали…

Артур встревожился.

— Осторожнее! — воскликнул он предостерегающе.

Но было поздно.

Склянка выскользнула из неверных слабых рук, стукнула о рычаг раздаточной коробки, выплеснув содержимое, и отлетела куда-то под пассажирское сиденье.

Мгновение оцепенелой тишины.

— Ах ты… — выдохнул Артур, захлебнувшись бешенством. — Урод ты… Паскуда!

И без размаха, как сумел, сунул с правой Островцову в морду. Тот, злобно каркнув нечто, вскинул руки, защищаясь, шляпа и очки слетели. Двое с хриплыми проклятьями сцепились, ломая друг друга.

Артур был гораздо крупнее и здоровее, и он был поражен, когда рука Островцова вцепилась ему в горло с невероятной силой, раздавливая кадык. Изумление сверкнуло сквозь ужас гибели, и тут же ярко вспыхнул свет — не солнечный, а неопрятный, гадкий, точно враз включил десяток ламп дневного света. Правая рука, метнувшись вниз, схватила лежащую меж сиденьями монтировку, мгновенным сверхусилием Артур отшвырнул врага, взмахнул рукой — удар!

Островцов глухо выхаркнул — точно гавкнул! Удар! Ещё удар! Ещё!

Противный хруст. Тёплое и отвратительное плеснуло в лицо.

Тело Островцова завалилось к дверце, и последний удар, нанесённый Артуром в ослепительно сияющей ярости, пришелся в металлическую рукоять спинки кресла. Монтировка вылетела из руки, кувыркнулась на заднее сиденье, а Артур, тошнотворно ослабев от облегчения, врезал ещё два раза кулаком — в глаз и в скулу, и спиной вперёд подался из машины, сильно оттолкнув приоткрытую дверцу.

Дрянной свет стремительно угасал. Ноги плохо держали, колени тряслись неудержимой дрожью. Артур вытер лицо ладонью. Все его мысли разбежались, как крысы по подземелью, и он попытался собрать их, но не вышло. Было пусто.