– Сам-то видел этого мутанта?

– Ночью, в прибор…

– А хочешь воочию взглянуть, Василий Васильевич?

– Знаешь, особого желания не испытываю, – признался тот. – Говорят, урод такой… А я что-то впечатлительный стал на гражданке, наверное, старею. Сниться еще начнет…

– Придется посмотреть…

Чекист стал податливый и пластичный, словно гончарная глина:

– Если настаиваешь, Николай Семеныч… Волков выдвинул клетку, развернул ее вполоборота:

– Вот, полюбуйся.

И сам стал наблюдать за Пухнаренковым. А лицо у того слегка вытянулось, выдавая волнение: видно, и впрямь стареет чекист.

Он заглянул в клетку, как заглядывают в гроб с дорогим и близким усопшим. И замер. Спящий же Дременко под его взглядом шевельнул головой, скорчил страдальческую гримасу и стиснул приоткрытый рот.

– Где этот… специалист по отлову? – не отрывая взгляда, спросил глава администрации.

– В комнате личного досмотра.

– Вот и пусть посидит, прохиндей! Бамбук московский! – выругался, но спросил беспомощно: – Что станем делать, Николай Семенович? Это же скандал… Я уже доложил об отлове. И ладно бы – Дременко поднимет бучу! А его язык до Киева доведет…

– Не доведет, – спокойно сказал Мыкола. Чекист вмиг узрел протянутую ему руку помощи:

– Выручай, Николай Семенович. Инициатива уже была в руках Волкова:

– Отвезу домой, положу в постель. Потом найду его дочь – она врач, присмотрит. А как проснется, я с ним проведу беседу.

Пухнаренков вновь закосил взглядом.

– Финансовую сторону беру на себя, – чекистским тихим голосом проговорил он и глянул на часы. – Я твой должник… Через три часа проснется. А вечером мы с тобой встретимся.

И пошел в Россию, не оглядываясь.

Волков поискал взглядом Кривохатко и увидел, что птичьих ловцов заметно прибавилось: братковские бабульки уже сажали в подолы бройлеров и улепетывали прочь…

За свою нелегкую девичью жизнь Оксана столько раз давала пощечины, что не промахнулась даже в полной темноте подпола. И от мгновенного касания ощутила под рукой мягкую и какую-то ласкающую растительность – будто кота погладила.

– Не хватай! – добавила она. – И дыши ровнее, полезно… Сама же опустилась на ступеньку лестницы и попробовала угадать, где находится отскочивший во тьму Юрко.

А он ничем не выдавал своего присутствия, будто и не дышал…

– Ты где, Юрко? – через минуту позвала она. – Ладно, не сердись. Это я на автомате, условный рефлекс. Ты хоть меня понимаешь?

В углу что-то мягко ворохнулось.

– Ну скажи что нибудь! – еще через минуту попросила Оксана. – Ты же знаешь, женщины любят ушами.

– Окосана-Окосана – юрюнг, – жалобно проговорил Юрко. – Синьгами… Ырыатын санаабар! Хатыныны тазы-стыллар!

– Ой, господи! Ну и мова у вас, шаманов… Теперь переведи.

– Окосана – солнце. Важенка… Пыстрый, как оленица… Хатыныны, верхний, на непа.

– Небесная оленица? …Ишь ты, а переведешь, так ничего, красиво. – Она помолчала, затаив дыхание. – Юрко, ты подойди ко мне, не бойся. На вид ты, конечно, ужасный, но, может, и его перевести? На язык осязания. Пощупать, например?

– Чоорон тыала як, – отозвался тот. – Синьгами камлать мешает. Шаман серце крепкий ната, кундал твертый. Айбасы клаз вострый, нюх – у-у-у! Волчий… Чоорон шаман Юрко пропатет.

– Очарованный шаман пропадет? Да кто же тебе такое сказал? Может, наоборот, Юрко? Может, очарованный только и справится с айбасами…

Он подумал и вроде бы вышел из своего угла:

– Окосана мутрый… Как баба Сава…

– Знаешь, что думаю? Может, нам с тобой в Якутию вернуться? Да пожить там полярную ночку? Глядишь, и привыкну. Вот сейчас в темноте – так вроде ничего. И не страшный…

– Тундара хотун як, – решительно заявил Юрко. – Темнота як. Ырыатын арыы! Юрюнг хотун.

– Да как же я с таким тобой в люди выйду? – обреченно спросила Оксана. – Все ведь знают, жених у меня на заработках, скоро с алмазами приедет… А ты вон какой явился. Скажут, и стоило ждать столько лет?.. Ну ее, эту Якутию! Чтоб ее айбасы твои побрали! Чтоб Арсан себе в кириккитте ее засунул! Такого хлопца отправила, а что получила?

Он выслушал гневные ее слова, приблизился неслышно и положил голову на плечо. Оксана вздрогнула, но более от неожиданности, а потом нащупала рукой гладкую широкую плешину на голове.

– Если ты шаман, то значит, умеешь людей лечить? Народными средствами?

– Лютей лечить моку, – отозвался он. – У айбасы отнимать.

– А сам себя можешь?

– Сам себя не моку… Кундал як, ынеркия.

– Я вот тоже, – призналась она. – У себя даже насморк не могу вылечить…

– Насморк и шаман не лечит…