Скоро, уже скоро — две короткие недели, всего-то шестнадцать дней — нам отправляться в путь. И черным кольцом меня обступают совершенно чужие и чуждые мне чувства — страх, суеверность, тоска, мысли о смерти… Почему? Я ведь люблю опасность — любую, исходит она от стихии или от живого существа. Меня приятно возбуждает перспектива поединка — пусть даже противник заведомо сильнее меня. Нет ничего слаще одержанной победы или почетного поражения. Так почему — тоска?

Только кто из нас двоих был сильнее и проницательнее — если, словно услышав все мои путано-тревожные мысли, мальчик подошел ко мне своей обычной неловкой и грациозной одновременно походкой, обнимая за шею и глядя в глаза? Сверху вниз, у него это неплохо получалось, особенно, когда я сутулился.

— В чем дело, милорд? Что за странные мысли беспокоят вас?

— Ты Слушающий, Мейтин?

— И Слушающий, и Передающий, милорд. С самого детства. — Он улыбнулся, и в этой улыбке — не торжествующей, как у выигравшего приз ребенка, а неловкой и сожалеющей — я прочел, что он повзрослел. Сейчас, испытав боль — или еще когда-нибудь. Но повзрослел, чуть уже шагнув за грань мальчишества. И было в этом что-то прекрасное и бесконечно печальное…

— Так в чем же дело?

Я налил нам по полному кубку вина, задернул плотные портьеры. Зажег причудливую свечу на очень старом — из мест Старой расы — подсвечнике. Через несколько секунд подсвечник начал реализовывать свою нехитрую магию — изменять тень в причудливые образы — животных, то бегущих друг за другом, то дерущихся, то совокупляющихся. Я впервые задумался, была ли ушедшая часть Старой расы человекообразной. Или это были какие-то животные? Во всем, оствшемся от них, не сохранилось ни одного изображения гуманоидного существа — только причудливые звери.

Я понимал, что тяну время. Что нарочно занимаюсь всеми этими ненужными манипуляциями, чтобы ничего не говорить. Но мальчик оказался хитрее — он просто сел у моих ног, положил мне голову на колени и приготовился слушать.

— Все так странно… словами-то и не расскажешь. Страшные сны. Дурные предчувствия. Страшные знаки при гадании. Тоска. Страх. Без причины — все без причины, только странное ощущение близкой потери.

— Страх — за себя?

— Нет. В том то и дело. Я всегда остаюсь жив во снах. И все равно — страшно. Смерть… все время это смерть. Но — не моя.

— Милорд, я очень напоминаю вам сестру?

— Что ты несе. Да, очень. Даже слишком — иногда.

— Милорд, вам не придется меня убивать. Дважды одно дерево не срубают. Я — другой человек.

Что-то было в его словах — важное, действительно важное — но оно пока не осознавалось, тихим камнем падая на дно пруда моего сознания. Чтобы занять там какое-то место или вызвать всплеск — не знаю, но чувствовалось это как странная сеть, накидывающая свою паутину на мой мозг. Только я никак не мог уловить, что же это было — тень какого-то ощущения, отражение какого-то забытого дня.

Но я никак не мог сосредоточиться на этом — требовательные тонкие пальцы скользили по моим запястьям, вызывая сладкий зуд. Мальчишка тянул меня к себе, тянул, не давая передышки, чтобы обдумать его слова. И я сдался, и нырнул в его обьятья, как в глухой темный омут — сквозь пульсирующую в висках головную боль, сквозь радугу цветных пятен перед глазами. В эту ночь я спал спокойно — мертвым сном без сновидений, но с уверенным ощущением своей силы и владения ситуацией. И только где-то на дне сознания мерцали выписанные тонкой красной вязью слова — «я другой человек»… И замирали, полускрытые черным печатным шрифтом иной речи иного мира — «Идите, сэр. Есть же и другие миры, кроме этого». Слова падающего в пропасть мальчика. И я видел себя другим — черноволосым и голубоглазым мужчиной со странным оружием в кобурах на бедрах, пробивающим смертью мальчика себе дорогу к Мечте.

Проснувшись, я долго вспоминал все эти обрывки образов, и хорошенько выругавшись, понял их источник. Нигде больше… ни в одном мире… никогда! Никогда!!! — я не буду читать их художественную литературу. Никакую литературу вообще — за исключением карт. Тоже мне, персонаж романа…

Рядом безмятежно спал Мейтин, почесывая во сне шрам на скуле. Я тихонько рассматривал его, подмечая изменения, которые произошли в нем за эти два месяца. Он стал шире в плечах — и уже в бедрах, приобрел хорошую мускулатуру, утратив при этом часть своей девичьей стройности. Темные волосы почему-то обнаружили в себе медный проблеск. Лицо стало более свежим и безмятежным — не то, что раньше, когда даже по спящей его физиономии можно было сказать: «вот маленький интриган, эгоист и капризуля». Только черты остались прежними — точеными. Черты Мейт.

Строгий овал лица, широкие скулы и большие слегка раскосые глаза под идеально прямыми дугами бровей. Тонкий нос с изящно вырезанными крыльями, мягкая ямка над верхней губой. Чувственный широкий рот, аккуратный подбородок с детской ямочкой. Эх, не видел я их отца в молодости — а жаль… Я знал, что дети похожи на него. Я разглядывал мальчишку, желая найти в нем что-то такое, что даст мне моральное право взять его с собой в странствия, в путь, полный гибельных опасностей. Какой-то намек на силу или удачливость. И нашел — то, как он сжал в кулак исцарапанную вчера руку, увидев что-то тревожное во сне, то, как напряглось при этом до того детское и безмятежное лицо: строго напряглось, строго и уверенно, без тени испуга — нашел и понял, что смогу положиться на него.

И еще — глядя на него, я понимал, что далеко перешагнул тот уровень чувств, который свойственно испытывать лорду к юному оруженосцу-любовнику, тот уровень, который свойственен обычным любовникам… и не знаю кому еще. И это было хорошо — яркое солнце первого зимнего дня, тепло натопленной комнаты, шелковистая мягкость простыней, чувство к кому-то. Чувство, которому не надо даже взаимности, чувство, довольное самим своим твердым существованием.

— Thenno hiennau…Meitinn dhaennu, henneu.. oviennu l'iee'.. thenno hiennau…