— Давайте в саду поговорим… если не возражаете.

Все трое, не мешкая, спустились по лестнице, и Себастьян, поколебавшись, все-таки последовал за ними.

Они миновали территорию сеньоры Тересы, затем прошли сквозь участок сеньоры Лусии и вышли на лавровую аллею капитана Гарсиа. Но сеньор Сесил и здесь явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Закон есть закон, Санчес, — раздраженно говорил он прямо на ходу. — И потом, вы же вернули себе свой прежний статус. Почему бы и мне не вернуть свой?

— Это разные вещи, — не согласился полицейский.

— Вы, Санчес, хотя бы сами себе не лгите, — усмехнулся сеньор Сесил. — Все то же самое. Вам нравится сажать людей, а мне — владеть землей, и нас обоих тошнит от маслозавода.

Себастьян замер в зарослях молодого миндаля. Он всей кожей чувствовал повисшую в воздухе враждебность.

— Мне не нужны беспорядки, — озираясь по сторонам и явно не узнавая сада, в котором лишь пару лет назад он искал труп старого полковника, тихо произнес полицейский.

— Не бойтесь, Санчес, не будет никаких беспорядков, — тоже как-то удивленно огляделся по сторонам сеньор Сесил, подошел к виднеющемуся в кустах лавра еще не заросшему проему и раздвинул ветки, пытаясь понять, что там, за ним. Сеньор Сесил тоже не узнавал этот с детства ему знакомый сад.

— И вообще… — решительно продрался он сквозь заросли и оказался на поляне. — Я уже обо всем договорился…

— То есть? — прошел вслед за ним сквозь кусты полицейский и замер.

Открывшаяся картина привела всех троих в такое изумление, что на несколько секунд они потеряли дар речи.

Платановая роща, некогда совершенно непроходимая из-за заросшей лещины и шиповника, была вычищена до стерильности. И теперь три или четыре десятка огромных старых платанов стояли в полном одиночестве на освещенной косыми солнечными лучами, слегка покатой, но идеально гладкой изумрудно-зеленой поляне, и в самой середине поляны, плавно перетекая с камня на камень, бежал хрустально-чистый ручей.

— Что за черт?! — охнул Сесил. — Гарсиа, что это?

— Это тебе надо у Тересы спросить, — подошел к младшему брату капитан Гарсиа. — Я сам, когда увидел, удивился.

— Это ж сколько денег она выложила… — недовольно крякнул Сесил и быстрым энергичным шагом двинулся по вымощенной ровными плитами песчаника тропе. — Ну-ка, ну-ка…

Себастьян охнул и, приседая за кустами, побежал параллельно поляне. Именно сейчас лицо сеньора Сесила выражало первые, самые непосредственные, а потому особо ценные эмоции, и он обязан был видеть все.

— Так что вы имели в виду? — опомнился и стремительно двинулся вслед полицейский.

— Я с ребятами из «Фаланги» поговорил,— не оборачиваясь, пояснил сеньор Сесил, — они, если что, быстро порядок наведут… Черт! Как здесь здорово!

— Зачем?! — ужаснулся полицейский и встал как вкопанный. — Вы хоть представляете, с кем связались?!

— Невероятно! — восхищенно застыл сеньор Сесил и втянул ноздрями прохладный вечерний воздух. — Чуете, как дышится?

— Я к вам обращаюсь! — напомнил о себе полицейский.

— А что вы предлагаете? — недовольный тем, что его дергают, резко обернулся сеньор Сесил. — На полицию рассчитывать? Так вот она, полиция, передо мной стоит, уговаривает оставить преступникам похищенное…

Себастьян кусал губы. Полицейский постоянно отрывал сеньора Сесила от самого важного, что есть в жизни Эсперанса, — от сада. Это было нестерпимо.

— Как хотите, сеньор Эсперанса, — покачал головой полицейский. — Но учтите, если эти ваши ребята из «Фаланги» вляпаются, вляпаетесь и вы. Я вас предупредил.

— Пошел к черту, Санчес, — счастливо улыбнулся сеньор Сесил. — Ты лучше посмотри, какая красота!

Стоящий на четвереньках Себастьян упал на землю, обхватил голову руками и заплакал. Он снова угадал, но только Всевышний знал, чего ему это стоило.

Через три недели суд удовлетворил иски братьев Эсперанса, и, вопреки ожиданиям и страхам начальника полиции, Сесил оказался прав, а почуявшие, что времена изменились, арендаторы практически безропотно признали и свою вину, и свои долги.

Этой зимой даже понаехавшие из Барселоны и Мадрида эмиссары левых партий как-то притихли и более чем на 44-часовой рабочей неделе не настаивали, да и то не слишком настырно. А потом наступила весна, затем — яростное, невыносимо жаркое лето 1935 года, и некогда бурная политическая жизнь города вообще сошла на нет.

4 января 1936 года старые кортесы были распущены, а спустя всего полтора месяца, 16 февраля, в новых кортесах уже безраздельно царствовал левый Народный фронт. И насколько все это серьезно, стало ясно сразу.