— Но это совсем другое… — попытался возразить Лигрен, ужасаясь в душе тому, что он услышал и только теперь начиная понимать, что стало истинной причиной запрета обряда, который еще недавно казался осмысленной и приемлемой жертвой.

— Достаточно сделать шаг с края бездны. Дальше полетишь вниз сам… — поджав губы, колдун умолк. Прошло несколько мгновений, прежде чем он заговорил вновь: — Что остановило вашего Хранителя? Пять лет — достаточный срок для того, чтобы ощутить вкус смерти и научиться наслаждаться им.

— У него была внучка, прекрасное, обожаемое всеми существо, полное веры и искренности. Ради нее Хранитель, чувствуя приближение своей смерти и зная, что на смену ему некому прийти, и решился на договор с госпожой Кигаль. Девушка заметила изменения, проявившиеся в деде, стала искать причину и однажды случайно натолкнулась на правду… Она пришла в ужас…

— Могу представить себе… — качнул головой Евсей. — И что, она убедила старика остановиться?

— В каком-то роде… Конечно, всех слов, слез мира было недостаточно для этого. Хранитель уже переступил черту, до которой он слушал смертных. С ним теперь говорила Госпожа Кигаль, чей голос заглушил все остальные звуки…

— Что же заставило его…

— Когда готовилось новое жертвоприношение, Асни заняла место жертвы на алтаре смерти… Это случилось в последний момент, когда на ту уже были надеты погребальные одежды, лицо покрыто полотном, призванным стереть все черты, обезличивая… — нет, говорить об этом было выше его сил. Опустив голову на грудь и старательно пряча глаза, он лишь прошептал: — Старик узнал о том, кого принес в жертву, лишь испив кубок ее крови… Он обезумел от горя и вонзил себе в сердце жертвенный нож, который прервал жизнь Асни… — Лигрен качнул головой, пытаясь разогнать окруживший его туман памяти, непреодолимый и мрачный. — И только тогда мы поняли, что хотя жертвоприношения продлевают жизнь, они всегда делают конец ужаснейшим из возможных… — он поднял полные боли глаза на своих собеседников: — Я хотел умереть вместе со своим городом. Боги знают: я молил о смерти, как никто другой. Но люди и небожители решили, что мне следует жить. Возможно, для того, чтобы я донес правду до других, помогая кому-то избегнуть ужасной участи…

— Асни была твоей дочерью? — Атен и сам не понимал почему задал этот вопрос.

— Да, — лекарь тяжело вздохнул. — Она была чистой, как утренний вздох, могла бы прожить долгую жизнь в счастье, а потом попасть в самые светлые земли во владениях Госпожи Кигаль…

— Самопожертвование — великий подвиг.

— О, — Лигрен горько усмехнулся. — Я был бы рад успокоить себя верой в это! Но мне слишком хорошо известно, какая судьба уготовлена принесенным в жертву.

— Почему ты так уверен…

— Я знаю слова, которые произносятся при обряде. Они не оставляют надежд душе даже на вечный сон, обрекая на бесконечную пустоту, стирая человека, словно метель — следы полозьев на снегу… Ведь это так? — он все-таки осмелился взглянуть на повелителя небес. Возможно, в самой глубине души он надеялся, что боги оценят поступок девушки и оставят ей хоть какой-нибудь шанс, путь даже крошечный — рассвет цветка или полет бабочки…

Шамаш с силой сжал губы.

— Мне бы очень хотелось сказать, что надежда всегда остается, ведь людям, даже заключившим договор со смертью, никогда не сравниться в своем могуществе с всевидящими, всепонимающими богами… — тихо молвил он. — И самому поверить в то, что в этом мире условия договора отличаются от заключавшихся на той, иной земле… Но ореол, окружающий этот город… В нем слишком много пустоты.

— И что станут делать горожане? — Атен заставил себя не думать ни о чем, кроме судьбы своего каравана. — Попытаются выкрасть у нас ребенка? Купят раба? Захватят всех? Сколько госпоже Кигаль нужно жертв и как они выбираются?

— По установленным правилам договора обряд проводят раз в год… Человек, жизнью которого Хранитель откупается от вестников смерти, должен быть молод, здоров и лишен собственной судьбы.

— Раб?

— Или не достигший совершеннолетия ребенок.

— Подождите, — вмешался в разговор Евсей. — Возможно, все не так уж и плохо. Даже если мы пришли не вовремя… То есть, я хотел сказать, как раз накануне этого обряда… Караван может продать раба…

— Зная, что с ним станет? — взгляд Шамаша стал холоден, а голос — резок, как порыв ветра.

Караванщики пристыженно замолчали, задумавшись над всем тем, что им стало известно, и в повозке воцарилась тишина. Но ей было дано властвовать лишь несколько мгновений.

— У них есть жертва для ближайшего обряда, — проговорил Шамаш, вновь повернувшись к огню.

— Но тогда… — все смотрели на него с удивлением. — Если каравану ничего не угрожает…

— Шамаш, Ты говорил, что не хочешь вмешиваться в дела нашего мира. Я всегда прежде надеялся, что Ты изменишь это решение… Но сейчас… Сейчас я прошу: оставь все как есть, — Евсей говорил быстро, его глаза пылали жаром, в голосе звучала уверенность и готовность настаивать на своем столько, сколько у него хватит сил. — Я понимаю: Тебе ненавистен этот обряд. Поверь: он противен и нам… Но богиня смерти…

— Вы не хотите идти против Эрешкигаль?

— Мы не хотим, чтобы Ты ссорился с Ней! — Евсей не знал, как сказать, объяснить… Ему было страшно даже подумать о том, что, пытаясь помочь людям, нарушая тем самым планы грозной богини, Шамаш лишит Себя и госпожу Айю поддержки владычицы подземного мира.

— Действительно, Шамаш. В конце концов, город — он ведь чужой, какое нам до него дело? Наш путь, его путь — они лишь пересекаются в одной краткой точке… — Атен слишком хорошо помнил рассказ брата, чтобы не поддержать его. — И вообще, никому из нас не следует вмешиваться в дела города, когда мы в нем лишь гости.