– Паршивое дело, сын. Пропали дети. Мальчики твоего возраста. Некоторых из них не могут найти уже довольно долго, и я боюсь, что они могли погибнуть.

Он ненадолго задумался, а потом спросил:

– И как идет расследование?

Вопрос меня немного удивил, и я ответила на него так, словно Эван был взрослым.

– Очень трудно. Иногда такое случается. У меня уже довольно давно появился подозреваемый, но у нас до самого последнего времени не хватало улик, чтобы его арестовать. Сейчас я жду ордер на арест, но не знаю, выпишут его или нет. Я не могу просто позвонить судье и сказать: «Я думаю, преступник он». Я должна иметь резонное основание. А разные судьи относятся к этому по-разному. Более того, иногда один и тот же судья в одном случае выпишет ордер на арест, а в похожей ситуации – откажется. Это невозможно объяснить.

– Вот дерьмо.

Пожалуй, слишком по-взрослому. Но я не стала его поправлять – это можно сделать потом, когда пройдет «момент».

– Да, дерьмо. Могу дать тебе совет: если не хочешь разочарований, не иди работать в полицию.

– А мне кажется, что у тебя классная работа, мама. Я все время хвастаюсь своим друзьям.

– Эван, это замечательно. Я понятия не имела.

– Мне нравится, что ты полицейский. И что ты ловишь плохих парней.

Я всегда надеялась, что сумею вырастить детей, которые понимают ценность осмысленной работы. Похоже, мне это удалось.

Впервые за долгие годы – во всяком случае, мне именно так казалось – я накрыла сына одеялом и выключила свет в его комнате. Оставшись в одиночестве, я села за компьютер и написала отчет о своей сегодняшней осмысленной работе, пока события еще не стерлись из памяти. Еще одна попытка подчеркнуть достоинства собранных мной улик: именно Уилбур Дюран стоит за похищениями детей. Кроме того, мне нужно было обосновать нашу развлекательную поездку в конфискованном лимузине, принадлежащем налогоплательщикам.

«Ко всем трем мальчикам приставал мужчина, принявший облик хорошо знакомого человека для каждой из будущих жертв. Попытки совершались примерно с часовыми интервалами; в процессе реконструкции событий мы подтвердили, что из одного места похищения в другое можно попасть менее чем за пятнадцать минут, даже с учетом напряженного движения, что позволяет предположить: за попытками похищений стоит один и тот же преступник, меняющий обличья. Все трое мальчиков имеют одинаковый рост, вес, цвет кожи и возраст, что полностью соответствует многочисленным жертвам предыдущих похищений, в которых подозревается тот же преступник.

Моя профессиональная подготовка и опыт позволяют сделать вывод: похитителю хорошо известно, что мы напали на его след, и он сознательно позволил всем трем жертвам сбежать, чтобы сбить расследование с толку. Попытки похищения проводились в таких местах, где низка вероятность появления свидетеля, хотя в одном случае свидетель был, однако он оказался не склонным к сотрудничеству и недостаточно надежным. Ни одна из жертв не могла бы оказать реального сопротивления решительно настроенному похитителю, но все трое сумели вырваться из его рук без особых усилий, что подтверждает теорию о том, что преступник сознательно позволил им сбежать».

Он мог бы похитить по меньшей мере одного из них, если бы действительно этого хотел, – и если он пользовался только маской и париком, то у него было достаточно времени для смены внешности. Все мальчики сошлись на том, что их хватали за руку, но им легко удавалось вырваться.

Я пожалела, что не могла это включить в запрос на ордер на арест.

Когда я на следующее утро явилась в участок, оказалось, что все это уже не имеет значения. Спенс и Эскобар стояли возле моего стола, а на их лицах расплывались широкие улыбки.

Мне вновь попался хороший судья.

– Мы готовы ехать, – сказал Спенс.

– Да, наверное, – с некоторым сомнением ответила я. – Вот только куда?

Жан де Малеструа прислал мне записку, в которой сообщил, что собирается провести вечер в компании де Тушеронда и брата Блуина, чтобы решить, как организовать завтрашний процесс. Я пообедала в монастыре с другими женщинами, которые устроили целый консилиум по поводу моей раненой руки. И хотя мне многое хотелось обсудить с его преосвященством касательно прошедшего дня, должна признаться, что женское общество стало приятным разнообразием после стольких дней среди мужчин. Мы собрались вокруг длинного стола в главном зале монастыря. За все годы, проведенные мной в его стенах, я не видела, чтобы кто-нибудь столько крестился, обсуждая шепотом события дня. Но в их разговорах я не слышала того отчаяния, которое окутывало толпу на площади, и это было так же живительно, как вкусная еда на столе. После обеда я отправилась в свою комнату и там в полной мере насладилась одиночеством.

Одиночество, размышления. Одно естественно следует за другим. Да и о чем еще я могла думать, если не о том, что узнала в Шантосе? Что можно рассказать – если вообще можно – и кому? Я уже две недели не писала сыну в Авиньон и за это время успела получить от него два письма, оба пронизанные теплыми чувствами ко мне и любопытством по поводу того, что у нас происходило. Мне хотелось рассказать ему обо всем, но я не знала, как сообщить наши новости, не упоминая о том, что мне теперь известна судьба его брата, и о страшном подозрении, поселившемся в моей душе.