Сфагам вновь поймал себя на том, что уже почти готов бросить всё ради этой женщины. Мягкие тёплые руки Ламиссы, скользнув по лицу Сфагама, осторожно сомкнулись за его головой.

В дверь тихо постучали, и в узкую щель просунулась голова хозяйского слуги.

— Я не нашёл тебя в твоей комнате… — обратился он к Сфагаму, косясь на Ламиссу.

— Да, и что с того?

— Дело, вроде как важное… Человек там приехал… тебя ищет. По виду на монаха похож…

— Ну вот, — грустно улыбнулся Сфагам Ламиссе, — не будет у меня спокойной жизни.

— Пригласи его сюда, — сказала Ламисса слуге.

Тот кивнул и исчез.

В коридоре уже слышались торопливые шаги, а Сфагам и Ламисса ещё не прервали долгого поцелуя, и лишь когда раздался стук в дверь, они, наконец, разжали объятья.

— Брат Гвинсалт! Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть. — Удивлённо проговорил Сфагам, делая шаг навстречу вошедшему.

— Привет тебе, брат Сфагам.

Монахи, как принято, коротко поклонились друг другу.

— Я уже почти отчаялся тебя найти, — не без радости в голосе сказал гость, снимая круглую монашескую шапку и вытирая ею гладкое, с узким клинышком чёрной бородки, лицо. — Вот уже недели две гоняю в этих местах… Знаю, что ты где-то недалеко… И всё никак.

— А что за дело?

— Поручение патриарха. Он хочет видеть тебя в Братстве. У нас там такие дела… Никогда такого не было!

Гвинсалт умолк, скользнув глазами по Ламиссе.

— От этой женщины у меня секретов нет, — пояснил Сфагам.

— Да так сразу и не расскажешь… Но скажи сразу, согласен ли ты поехать со мной в Братство?

— Я обещал патриарху, что приеду в любой момент, когда он меня призовёт. А наставник не стал бы звать почём зря.

Гвинсалт просиял.

— Я тут носился туда-сюда, как сумасшедший, пока тебя искал. Мой конь должен отдохнуть. А потом сразу поедем, хорошо? А по дороге я всё расскажу.

— Поедем, — кивнул Сфагам.

Посланец Братства вышел из комнаты.

— Не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь… — проговорила Ламисса, заглядывая в глаза Сфагама. — Встретишь Гембру — скажи, что я не ревную… Совсем-совсем… После того, что с нами было там, в Ордикеафе, у меня внутри что-то изменилось. Я стала многое видеть по-другому… Но это не важно… Ну а теперь, — улыбнулась она, — пока его конь не отдохнёт — ты мой!

Мягко улыбнувшись в ответ, Сфагам шагнул к двери и небрежным движением задвинул тяжёлый засов.

Впервые за все праздничные дни регент империи получил возможность насладиться отдыхом и беседой в кругу своих близких. Публичные трапезы, приёмы посланников, постоянное дежурство возле капризного и непредсказуемого венценосного ребёнка — всё это отнимало силы и не оставляло ни минуты для себя. А утомительнейшие храмовые церемонии! Как только сами жрецы их выносят! Но главное — везде глаза! Тысячи глаз — цепких, внимательных, всё подмечающих. Ни один промах не останется незамеченным, всякий жест и взгляд будет тотчас же истолкован… Им только дай повод. А хоть и не дашь — всё равно что-нибудь придумают… Скоты…

Как и у многих государственных мужей, себялюбие Элгартиса ещё с юных лет складывалось из двойного презрения: к тем, кто стоял выше на лестнице власти, — за то, что они выше, и к тем, кто ниже, — за то, что ниже. Однако он достаточно рано понял, что презрение к людям — качество необходимое, но недостаточное для политика. Чтобы использовать людей в своих целях, одного презрения мало. Нужно уметь разжигать их страсти, играть на тайных струнах сердец, заставлять заглатывать наживку… В глубине души, куда Элгартис, по правде сказать, не любил заглядывать, он искал и ждал того, кого можно было бы уважать, кто стоял бы выше интриг, мелких страстишек и подковёрных подлостей. Он тайно мечтал увидеть того, рядом с кем он мог по-настоящему не любить, а УВАЖАТЬ самого себя. Но таковых не было, и в их отсутствие регент империи оправдывал себя тем, что вокруг толпились и суетились сплошные ничтожества, не заслуживающие человеческого отношения. Впрочем, чувствовал он и то, что наверняка не выдержит экзамена, которого так ждёт. Но признаться в этом он боялся даже в самых интимных своих размышлениях.

Долгая горячая ванна с благовониями и лепестками роз и расслабляющие мази, которые с особой тщательностью наносились на холёное породистое лицо, смягчили раздражённое, если не сказать злобное, настроение властителя. Поэтому, когда он вошёл в небольшой, но роскошно обставленный зал, немногочисленные гости, почтительно приподнявшись со своих мест для приветствия, с облегчением отметили в нём бодрость и хорошее расположение духа.

— Ага! Вот и носитель духа явился! — провозгласил широколицый человечек с красным носиком-кнопочкой и маленькими поросячьими глазками. — Всё продолжаешь, как говорят учёные писаки, преобладать и доминировать? Иметь и раздавать?

— Ты, дурачок, ко мне сразу не приставай, — благодушно ответил Элгартис, устраиваясь на мягком ложе за низким столом из слоновой кости и оправляя свободную серебристо-голубую накидку. — Расскажи лучше, как ты развлекал гостей, пока меня не было.

— О, наш славный Маленький Оратор не даёт нам скучать! — вступила в разговор дама с завитыми каштановыми волосами, украшенными большой диадемой, которая сияла так, что было больно глазам. — Только что мы обсуждали сегодняшнее театральное представление…