Эссиорх завел мотор.

– Хм... забавно... и почему же Арей этого не сделал? – спросил он.

– Лигул не позволил. Он сказал: этот миллион, который в пещере, и так наши клиенты. Все равно не убегут никуда. Чего же понапрасну дергаться? – объяснила Улита.

Эссиорх рассеянно кивнул.

– Ну что, поехали? А то и конца света не понадобится. Твой ковер с кистями полгорода рассамолетит! – напомнил он.

Улита торопливо перекинула через седло ногу. Почти сразу мотоцикл оглушительно чихнул, так что захотелось сказать «будь здоров», и затерялся в шумном потоке машин.

Забрать ковер они успели вовремя, и уже этим же вечером Чимоданов сердито выколачивал его выбивалкой, перекинув через перила.

– Эксплуатация детского труда... Ну ничего, дождутся они у меня! Напишу куда надо письмецо! – скрипел он.

«Возьми серебряный таз, наполни его водой и ровно в полночь склонись над ним со свечой в руке. И пусть капля воска со свечи упадет в воду...»

Так сказала мертвая ведьма в последние часы своего пути. Подозревая, что и тут не без подвоха, Мефодий из осторожности перерыл с дюжину темных книг и в одной из них обнаружил очень похожий обряд, известный как «отворение вежд». В обряде как будто не было ничего особенно опасного.

– Ладно... рискнем... Посмотрим, что милой старушке не терпелось мне показать... – сказал себе Меф.

Ближе к полуночи он открыл старый сундук, похожий на ящик для фокусов. В сундуке Улита держала всякий магический хлам, как она о нем отзывалась. Разглядывая содержимое сундука, Меф откинул красную выцветшую ткань, раздвинул сосуды и блюда, потрогал ржавый нож, покосился на череп с единственной глазницей над переносицей. Хм... Похоже, лопухоидные представления о ритуалах черной магии возникли не на пустом месте. Интересно, какое наказание придумал мрак для того из своих, по чьей вине осуществилась протечка сведений? Если, конечно, это был не плановый сброс информации, нужный для каких-то тайных комбинаций в игре со светом...

Наконец нашлось и то, что Мефодий искал, – неглубокий серебряный таз и с десяток черных свечей, стянутых бечевкой. Витые черные свечи Мефодию не понравились. Он с удовольствием обошелся бы обычными, белыми, но знал уже, что не получится. Все свечи в резиденции на Большой Дмитровке черные, и стоит занести с улицы самую безобидную белую свечу, купленную пусть даже в хозяйственном магазине, как и она мгновенно станет черной.

«Ну черная так черная!» – подумал он, видя, что выбора все равно нет. У себя в комнате он набрал в таз воды и стал ждать полуночи. Когда часы начали глухо бить, Мефодий взял свечу. Если до этого он действовал быстро и хладнокровно, даже где-то гордясь собственной выдержкой, но теперь почувствовал вдруг, что боится. Черная свеча, к которой он только собирался поднести спичку, вспыхнула сама собой.

Мефодий склонился над тазом. Собственное лицо в полумраке казалось ему расплывчатым пятном. Угадывались лишь скулы и светлый выпуклый лоб с линией волос. Наклонившись ниже, он сумел разглядеть рот, нос и зрачки. Все такое же, как и прежде. Никаких роковых изменений не было заметно. Испытав облегчение, он хотел было распрямиться, но тут с горящей свечи сорвалась капля воска. Упав в воду, капля сразу застыла и медленно опустилась на дно. Рябь пробежала по воде.

И тотчас, точно давно дожидалось этого мига, жуткое, скуластое, неприятное лицо глянуло на Мефодия со дна. Холодный, цепкий взгляд властелина. Гладкий лоб без морщин, высокие залысины, узкий сухой рот, похожий на щель копилки. Обветренная холодными ветрами Тартара, обожженная дыханием лавы кожа в красных прожилках.

Что-то такое было в этом облике, что даже наглый Тухломон и тот осмелился бы подползти только на животе. Куда там Тухломон? Высокомерный Лигул и тот согнул бы в приниженном поклоне свою горбатую спину.

Страшный взгляд замораживал Мефодия. Казалось, он не ограничивается лишь тем, что видит снаружи, но проникает под кожу. Но в то же время Буслаев понимал, что этот взгляд, способный испепелять, к нему лично не испытывает ненависти. Напротив, даже что-то вроде снисходительного, немного брезгливого любопытства. Любопытства того рода, с которым женщина, сбросившая сорок килограммов, разглядывает свои прежние тюленьи снимки на пляже или матерый культурист рассматривает юношеское свое фото, где он, скелет скелетом, напрягает перед зеркалом хилую макаронину бицепса.

«Кто это? Неужели?» – подумал Меф в тоске узнавания.

Видя замешательство Мефодия, незнакомец усмехнулся, и его расступившиеся губы открыли знакомый скол переднего зуба. Казалось, он сейчас что-то скажет, и звучанием своего голоса заманит Мефодия в воду, поменяется с ним сущностью.

– Нет! Не надо! – беспомощно крикнул Меф.

Буслаев отшатнулся и не то осознанно, не то просто потому, что это единственное, что было у него в руках, бросил в таз черную свечу. Едва свеча упала в воду, как вода вопреки всякой логике запылала. Высокое пламя взвилось к потолку, сухим жаром дохнуло Мефодию в лицо и погасло. На потолке осталось черное копотное пятно. Серебряный таз опустел. Ни капли воды не осталось в нем. Черная свеча тоже исчезла без следа.

Часы перестали бить и, успокаиваясь, будто переводя дух, издали неясный скрипучий звук. Мефодий, к своему удивлению, понял, что провел наедине со своим отражением не больше минуты. Его трясло и выворачивало. Он упал на четвереньки и закашлялся. Затем отполз немного в сторону и свалился на пол. У него было чувство, что он не может встать, что на спину ему опустили краном тяжелую бетонную плиту. В полуметре от его лица, кривые как у мопса, издевательски загибались ножки кушетки.

Мысли – эти утопленники памяти – медленно всплывали из глубины.