Однако в десять ноль-ноль в кабинете никто не появился.

Карловна тоже запропала с концами.

В десять часов двенадцать минут дверь приоткрылась, в кабинет заглянула Белла Львовна Зоркие, но все свои объемы не внесла. Она была в чем-то просторном, кашемирово-синем и напоминала прилично поддутый рекламный аэростат. Цвет своих взбитых, как крем, кудряшек она меняла почти каждую неделю. Я ее уже видывала седой, цвета вороненого пистолета и зеленоватой. На этот раз наш финансовый гений и, параллельно, биржевая игрунья была цвета яичного желтка. Она доедала из жирной бумажки пирожное эклер и облизывала пальцы, запачканные кремом.

— О господи! — потрясенно воззрилась она на меня. — Мне говорили, что вы похудели, деточка! Но я не думала, что до такой степени! Вам нужно кушать… И лучше всего — гоголь-моголь! Я скажу буфетчице, Машка вам сделает гоголь-моголь!

— Прошу вас, Белла! — поднялась я. — Входите!

— Так тут еще никого нету. Я на минуточку! Она смылась.

Это был первый сигнал тревоги.

Минут через двадцать внутри меня уже гремели колокола громкого боя и выли сирены: никто так и не пришел. Похоже, меня игнорировали. Коронация срывалась.

В простенке, над двумя комнатными бонсаевскими деревцами в сине-красных напольных вазах, висел небольшой портрет бывшей Туманской. В общем, это был кусок грубой, почти обойной бумаги, бережно остекленный, поскольку сработал портрет сажей, подтекшей акварелью, кобальтом и еще чем-то великий московский алкаш и шизик, но уже признанный гениальным во всем мире Анатолий Зверев, о чем свидетельствовала подпись художника. Я не знаю, как ему это удалось, но из беспорядочных штрихов и пятен смотрели ее живые печальные сизо-синие глазища, линию впалой и нежной щеки подчеркивала почти черная синь сапфировой серьги, рот чуть зло, но и скорбно изогнут, и, в общем, было понятно, что Нина Викентьевна никем не расшифрована, не разгадана.

Туманская, как говорил мне Сим-Сим, в живописи разбиралась, контачила с подвальными гениями и расколола Зверева на эту работу почти чудом, потому что имущих тот не любил.

Портрет смотрелся странно в соседстве с коллекцией шаманно-колдовских масок, хотя в нем тоже было что-то ведьмацкое.

Неужели это опять ее потусторонние штучки? Или Кен постарался, чтобы меня так приняли, вернее, никак не приняли?

Ну что ж, если подданные не идут к своей королеве, то королева сама идет к возлюбленному народу!

Для приличия я сунула под мышку какую-то деловую папку и двинула из кабинета. Рабочий день в офисе раскрутился уже на полную катушку. На двери службы развития висела табличка: «Не входить! Идет совещание!» Внутри ругались. Я подергала дверь, она оказалась запертой. На лестничной площадке перекуривали две стандартные конторские телки почти школьного возраста.

— Отдыхаем? — миролюбиво поинтересовалась я.

Они ошалело уставились на меня, хихикнули и рванули прочь, прихватив пакеты с бумагой для факсов и упаковки картриджей.

Не могу сказать, что меня абсолютно не замечали. В офисе я уже бывала не раз и, можно сказать, стажировалась. Кое-кого знала уже в лицо. Мне кивали, бросали на ходу: «Приветик!», «А, это вы?», «Как жизнь Лиза?» — и, возможно, ненамеренно, но всем своим видом показывали, что они заняты делом и так погружены в процесс, что им не до меня.

Я решила больше не возникать и курсировала по зданию с посторонним видом.

В банковской группе шли переговоры с какими-то молдаванами, в отделе ревизии и контроля служивые обрабатывали свирепую тетку в мундирчике налоговой полиции, в бухгалтерии, побросав компьютеры, дамы уже пили первый утренний чай, а Белла, разговаривая одновременно по трем телефонам, умудрялась еще и курить, подкрашивать ресницы и дожевывать очередное пирожное.

В центр связи меня не впустили, сказав:

— Сюда не положено, девушка!

В общем, все были заняты делом: просчитывали, ксерили, орали по раскаленным телефонам, переговаривались, бегали с какими-то бумагами…

Не выходя из здания, я добралась до подземного гаража, где стояли черный представительский «линкольн», «мерс» Сим-Сима и старенькая серая «шестерка», на которой я ездила летом. Остальные машины, включая инкассаторский броневичок, были в разгоне. Дежурный водила (его я знала больше всех, потому что пару раз он меня возил) чинил автомобильный приемничек.

— Куда едем, Лизавета Юрьевна? — поднялся он.

— Приехали уже, — буркнула я.

— Слух идет, Петька Клецов на чем-то погорел… — поинтересовался он. — Вроде бы его вышибли?

— Ну и что? — хмуро спросила я.

Он понял, что мне не до разговоров, и смешался:

— Да вообще-то ничего. Жалко просто. Водил классно… А вы к нам надолго?

— А почему бы и нет? — удивилась я.

— Да вроде бы разговор был, — замялся он, — что вас где-то за границей лечат… Или должны лечить. Вроде бы вы уже улетели…