Авербах уставился на Гашу с большим интересом.

— Ого! Вот это бабулечка! Ах какая бабулечка!.. Подушечка эта с травками, сенцом… ваша работа? — помял он хрустевшую подушку под моей головой. — Слыхал! А видеть — не доводилось.

— «Сонная» подушка… — пояснила Гаша.

— На метле не летаете?

— Крещеная я, милок. Не полагается.

— А боль снять можете? Головную? Или зубы заговорить?

— Я по другому профилю, — осмелела Гаша. — Кишечным потрохам. И мадамским делам. А зубы — это ты мне заговариваешь! Пиши справку.

— Рад бы, но не могу. Не имею права на такое заключение — что кто-то нормальный. Нормальных на этом свете не бывает. У каждого свой бзик. Норма понятие статистическое. Вот вы как считаете: вы в норме?

— А ты?

— И не надеюсь.

— Жулик он, Лизавета! — твердо сказала Гаша. — И все они тут жулики! Как начнут обдирать, все карманы вывернешь. И будешь ходить в придурках до скончания века. Докажут, что ты не в себе, и ничего не сделаешь.

— Гаша… Гаша… — попробовала я ее урезонить.

— Сто лет Гаша! — Она встала. — Опять тебе яму роют. А может, уже вырыли. Нехорошо в этом дому. И кругом тебя муть и крутеж. Была б ты голая — выкрутились бы. А ты ж барыня теперь, хозяйка, при деньге… Глаза промой, они ж уже присосалися! А ты уши развесила!

Гаша в сердцах плюнула и ушла.

— Любит вас? — спросил Авербах.

— Няня же. До сих пор — няня! Между прочим, ваши услуги — валютные? Кто платит?

Авербах почесал макушку озадаченно и посмотрел на сестру.

— А этот самый… Который нас привез.

Это я и без них знала…

Потом он держал меня за руку, а я выкладывала все на свете: про зеркальные осколки и что помню, чего нет. Наверное, он что-то со мной гипнотически делал, потому что мне становилось очень тепло, уютно и покойно. Что-то он такое в меня перекачивал, из глаз в глаза. И казался почти таким же родным, как Панкратыч или Сим-Сим. Я его совершенно не боялась. И не стеснялась ни капельки. Я ему даже про ребеночка сказала. Который у меня будет.

Потом они ушли. Задернули шторы и сказали, чтобы я отдыхала.

Но расслабона не вышло, в спальню сунул нос Чичерюкин. Он был отполирован, отмыт, в хорошем костюме, крахмалке, с галстуком.

— Как ты?

— В цветах, как в гробу. Видите?

Он уставился на букет на столике. Тот был еще в целлофановой завертке, с лентой.

Я хотела взять цветы, но он отвел мою руку:

— Пахнет как-то не так. И видишь — блестит что-то… Как маслом намазано.

— Ну это понятно: везли-то небось из какой-нибудь Колумбии. Обыкновенный консервант.

— Знаем мы эти… консерванты!

Я глазом моргнуть не успела, как Чичерюкин переломил через коленку букет, сминая соцветия, и затолкал его в мусорную корзину возле дверей.

— Зачем?! — Мне было жалко букета.

— Кивелиди, наверное, тоже хотел спросить «Зачем?». Да не успел.

Я с трудом вспомнила, про что он. Про московского банкира, которого кто-то отравил солями таллия, подсыпав яд в трубку телефонного аппарата, стоявшего на его столе. Они как-то трепались про это с Сим-Симом.

Михайлыч сунул нос в сундучок с шоколадками.

— Трогала? Не успела? Слава богу!

Он зафуговал коробку под кровать, почесал нос:

— На анализ придется… Проверим!

— Вы бы свою черепушку проверили! — посоветовала я. — Пока они аппаратуру не утащили и пока здесь этот Кашпировский на пару с Джуной.

— Вот получишь по мозгам по всей программе, может, хоть тогда дойдет. Учти, у него уже собственная охрана. Я их не знаю. Главное — не заводись. Просто слушай… Я кабинет Семеныча с пульта тоже на прослушку подключил, на запись. Если что…

В дверях маячила Элга.

— Рекомендую — никаких мехов! — затараторила она. — Все из английской коллекции «Деловая леди». Каблук — низкий. На голове — чалма. Низка черного жемчуга. И не забывайте, Лиз, вы еще не имеете твердости после нервного потрясения. Стиль — трепетная лань. Платок в сумочке, возможно, понадобится скорбная слеза. И как можно искреннее — совершенно тупое непонимание. Вы ничего не подозреваете! Красная Шапочка в гостях у бабушки…

— Господи, и вы туда же, Карловна?!