– Я ценю твою заботу, мой милый кузен, - оборвал его Лоренцо, - но случилось так, что я чертовски привязался к младшему братишке. Мне бы не хотелось разлучаться с ним.

– Но ты бы мог:

– Нет, Юлиан. Я не раз говорил это - нет. Богу угодно было сделать меня таким. Вероятно, в прошлой жизни я прогневал Господа. Проклятие наложено не на всю нашу семью. Проклятие лежит на мне. Я плачу за свои грехи.

– А он? Он расплачивается за чьи грехи?

– Он? Юлиан, умей смотреть на реальность трезво. "Он" - это бессловесный отросток моего тела. "Его" нет. Нет души, нет мыслей, нет ничего. Я изо дня в день смотрю на эту тупую рожу, которая как карикатура повторяет мое лицо.

– Лицом к лицу лица не увидать: - в полголоса продекламировал Юлиан.

– О чем ты?

– Так, пустое:

Возможно, они беседовали еще какое-то время, но я более не слышал. Память прокручивала мне одни и те же реплики: "я чертовки привязался к младшему братишке:", "он - это бессловесный отросток :", "проклятие лежит на мне": Проклятие: Проклятие:

Два человека. Два меча. Два лица. В лицах слишком много общих черт, чтобы усомниться в родстве. Но два меча! И кровь, проступающая сквозь разорванные кожаные латы.

– Это твой последний день, клянусь!

– Твуй последний, братец! Я остаюсь, а ты уйдешь.

Гнев и ярость столкнули врагов в новой схватке. Смертельной схватке. Безучастное солнце, радостное небо, ветви юных лип. А на траву струится кровь. И гнев мечется в обезумевших глазах. Один упал навзничь, отбил занесенный над головой клинок, и тут что-то ударило под сердце.

Я чувствовал, как в мое тело впивается кинжал, слышал надрывный хруст плоти, и понимал - конец. Конец шел медленно, и его сопровождал смеющийся оскал ликующей смерти. Это смотрел на меня брат.

Смейся, тебе не долго осталось смеяться:

– Вот и все. Я победил! Я! Я победил!

Холод расплывается по телу. Я улыбаюсь и слышу свой голос:

– Я победил:

– Ты уже мертв!

– Как и ты: я бью наверняка: я всегда был хитрее. Смирись. Я победил:

Душа медленно отрывается в полет. Медленно течет над землей, а я еще вижу свое мертвое лицо с застывшей усмешкой. И я вижу его лицо, искаженное ужасом. Да, да, братец. Слава и богатство не достанутся теперь ни одному из нас, ибо мой клинок был нечист. Мой клинок убил тебя раньше, чем ты нанес мне смертельный удар:

– Эй, малыш. Не валяй дурака! А ну открывай глаза!

И мне отвесили звонкую пощечину. Я дернулся.

– Так-то, - синьор Лоренцо, привстав на локте, заглядывал мне в лицо.

– Синьор Лоренцо, вы звали меня?
– раздался от порога голос Джузеппе.

– Нет. Но ты вовремя, тем не менее. Проследи, чтобы приготовили ванну. И самый лучший костюм!

– Да, синьор.

– Джузеппе, подойди- ка, - мой "цельный брат" сел на кровати и я опять оказался "на весу".
– Джузеппе, посмотри внимательно на мою вторую голову. Не видишь ли ты каких-либо изменений?

Слуга нерешительно приблизился к постели и вытянул шею, чтобы полюбоваться моим внешним видом. Я затаил дыхание. Почему Лоренцо задал такой вопрос? Может быть:

– Нет, синьор, я не вижу изменений, - ответил Джузеппе.

Лоренцо расхохотался.

– Я тоже не вижу изменений! Я шутил. Иди.

Впервые в жизни у меня на глаза чуть не навернулись слезы обиды. Если б я мог, я сейчас же залепил бы ему такую оплеуху, чтобы не "привести в сознание", а по-настоящему "вывести из себя". Я даже попытался приподнять руку, хотя понимал - не сумею, эта рука не моя. Она ничья. Зато мне удалось другое: я сжал кулак. Но Лоренцо этого не заметил.

Представьте, что вы - младенец с сознанием взрослого человека, о чем не подозревают няньки. Вас моют, пеленают, кладут в люльку, и затыкают рот соской. Вот это я испытал на своей шкуре сполна. Полчаса я болтался в ванне, пахучей и тепленькой, потом меня расчесывали и брили, и в довершение ко всему накрыли салфеткой. Пока "старший брат" завтракал, я всячески изощрялся, чтобы сдуть салфетку с лица, но не тут-то было. Предусмотрительный Джузеппе прицепил слюнявчик к моему воротничку.

– Синьор Лоренцо, - приглушенный голос слуги прозвучал где-то близко; видимо старый камердинер наклонился к уху господина.
– Я усматриваю нечто новое в вашем особенном теле.

– М-м?

– Оно кажется более активным со вчерашнего полудня, синьор.

Лоренцо проглотил то, что жевал, и у нас в желудке распространилось приятное тепло.

– Возможно, то, что скрываю я, вылезает наружу у него. Кто знает, Джузеппе, что случится сегодня! Вернусь ли я в этот дом:

Я затаил дыхание. Не сколько от того, что "старший брат" впервые на моей памяти разделил "я" и "он", сколько от чертовски острого чувства тревоги.

– Синьор Лоренцо:

– Видишь ли, мой добрый Джузеппе, мне доверили слишком много. Так доверяют смертникам.