И снова Леня захохотал, словно Максим напомнил ему что-то бог весть какое приятное...

– И был ты тогда обыкновенному человеку по колено. Перелаз наш помнишь? Так у тебя только голова над тем перелазом торчала... Ну и рад же я, что с тобой встретился, Радиобог! Рассказывай, где ты и как?

– Да вот так!
– с восхищением и радостью, как и тогда, в детстве, смотрел на Максима Леня.
– Они, гады, какими-то зажигательными шпарили и еще какими-то.

Начисто все разнесет, а потом еще и запалит. Ну, мы в погребе отсиживались, а прямого, к счастью не было.

Когда стихло, вышли, а от половины улицы - только тепленькое место... Все кругом затянуло дымом, и на вашей груше, на самом верху, наши ворота висят. Волной, значит... Ну, постояли мы, посмотрели... "Пойдем хоть к тетке Соломин, - говорит мама, - в ихнем углу вроде не бухало". Это к Казачьей балке. Да ты знаешь, на Выселках. Там у тетки сейчас и живем...

За то время, что они не виделись, Леня успел поработать в эмтээсовских мастерских и на тракторных курсах побывать, а перед самой войной должен был пойти на комбайн стажером.

– А этой осенью в армию бы пошел... Думал в летную часть... Да вот не успел... Теперь, значит, дома, натуральное хозяйство веду. Картошку выкопали, пшеница - в поле, чтоб никто не видел. А на днях меня разыскивали. Присылают из этого, ну на что колхоз переделали... из "общественного хозяйства"... Присылают, значит, полицая, чтобы немедленно в МТС возвращался.

– Ясно, - заинтересовался Максим. И осторожно спросил: -Ну и как? Что думаешь делать?

– Что думаю?
– переспросил Леня.
– А что мне думать? Пойду. "Arbeit macht frei" ["Работа делает свободным" (нем.).], - процитировал он вдруг издевательский афоризм, который фашисты выписывали на воротах концлагерей, и снова громко рассмеялся.

Ответ этот и особенно смех насторожили Максима.

– Думать всегда надо... Это, брат, никогда не помешает. Да и вообще... Ничего смешного я здесь не вижу.

А веселого - еще меньше.

– Что же мне, по-твоему, плакать?

– Плакать не плакать!
– Максим вдруг рассердился. Не оттого, что услышал сейчас, - ему и не такие речи приходилось слышать, - а оттого, что перед ним был Леня, его сосед,, почти воспитанник, которому он искренне обрадовался.
– Плакать не плакать, но... ты ведь и комсомольцем, наверно, был?
– со злостью спросил он.

– Почему это был?
– тоже как будто рассердился и уже совершенно серьезно спросил Леня.
– Почему был? Может, ты и про себя мне скажешь был?
– Он говорил совсем как взрослый и даже немного свысока, словно старший с младшим.
– Я так думаю, Максим, что горячкой да гонором тут не возьмешь. Если надо, мы и поработать можем, чего там! Я это ихнее "Arbeit macht frei" перевожу по-своему: "Работа развязывает мне руки". Вот как! А плакать... Ничего, они еще от нашей "работы" заплачут. А у меня к тебе, правда, дело. Заходил на свой двор. Ну, старик Кучеренко меня увидел и про тебя сказал. Я здесь, в местечке, уже с месяц не был.

А как услыхал про тебя - и бегом. Есть тут, понимаешь, в одном месте приемник испорченный. Но я хоть и Радиобог, а не могу справиться. Может, поможешь? Вместе, как тогда? А?

– Ясно, - просиял Максим и подумал: "Ты гляди, какой отчаюга парень вышел из этого Леньки! Так ведь он, Радиобог, и свяжет тебя, Максим, с людьми. Может, и не с теми, с кем ты должен был связаться, но уже наверняка с кем нужно связаться, и как можно скорее".

17

Дней через пять после того, как Заброды перебрались на Выселки, бои вокруг Скального затихли и немецкие войска продвинулись куда-то дальше на восток.

Тетка Соломия решила: "Схожу-ка я в Бережаны да проведаю сватов Микитюков. Живы ли они там? Что-то в той стороне так гремело, так гремело..."

Вышла она из дому после полудня, а вернулась на другой день, к обеду. Микитюки были живы, а в узелке у тетки Соломин объявилась необыкновенная находка.

– Возвращаюсь я через Казачью балку, а там, недалеко от Стоянова колодца, машина поломанная брошена. А на машине - ящики. Один разбит, и в нем полнехонько мыла.
– Развязав узелок и оглянувшись на окна (гляди, чтоб кто из соседей не зашел!), показала матери твердый, похожий на ракушечник, желтый брусок.
– Это же какое богатство! Сходим под вечер, чтоб затемно вернуться. Ведь где ты теперь раздобудешь такое!

Мать повертела брусок перед глазами, плеснула на него водой, потерла.

– Ой, что-то оно на мыло не похоже. И не мылится вовсе.

– А может, оно такое, что только в горячей воде мылится, - предположила тетка.

– Ох, как бы это мыло не оказалось как та лапша, которую Семинишина Юлька нашла! Чиркнула спичку, а оно как шарахнет! Начисто всю трубу разнесло!

Подошел Леня, тоже повертел в руках брусок, понюхал и усмехнулся:

– Факт. Так тебе намылит, что не только трубу - всю хату разнесет.