Шрифт:
Может быть, именно тогда, двенадцатилетним мальчуганом, Альбер и выбрал будущую профессию?..
Альбер прошел в крохотную кухоньку, сварил себе кофе… Квартирка в многоэтажной панельке с лифтом, где никто из жильцов не знает друг друга…
Система связи — по компьютеру; он мог через спутники войти в любое открытое информационное поле; вместо телефонного аппарата — спецсвязь, снабженная десятиуровневой системой защиты абонента: вычислить, откуда ведется разговор, если он длился менее пяти минут, невозможно. Схема минимального контактирования: на все интересующие его объекты Альбер выходил сам; ему информация поступала через местные отделы объявлений газет, радио и телеканалов…
Альбер умел ждать. Сумма ставки — сто миллиардов долларов — давала ему волнующе-азартное вдохновение… Словно он поставил на карту не только собственную жизнь, но и душу… Как все? Пожалуй, как все.
Неожиданно он поймал себя на том, что непроизвольно напевает какую-то мелодию… И понял — эту песню напевал плененный финансист во время работы с ним Доктора…
Она забавная… Забавная?.. Альбер вставил кассету в диктофон:
Сукно. Неровный желтый свет.Стук фишек. Золото монет.Рулетка.Одна лишь ставка — как судьбы итог,И ты богат, а значит, стал как богБалетный.И в, руки масть крапленая идет, а значит,Душу класть на отворот,На карту.Мерцает разум тучею хмельной —Ты выбрал случай — жгучее виноАзарта.Ты сам — инфант. Ты — гений ворожбы.Тебе фортуну сделать из судьбыТак сладко.И «завтра» — нет. Как плешей и седин.Один здесь царь, пророк и господин —Загадка.И голос, что ведет свою игру,И добр, как друг, и одинок, как круг,И — ласков.Комочек сердца — ах! — особый шик! —Спешит по замкнутой кривой душиК развязке.Легко бродить по краешку огня,И эта ночь сегодня для меняПусть ляжет.Сиренев воздух, и упруг, и свеж,И звезды тысячей шальных надеждПовяжут.Гибки тела плетей и танцовщиц,Клинки ресниц кровавят блицы лиц,Пророча.И пляшет шарик, как судьбы итог,И город мечется, как черный догПод ночью.«И город мечется, как черный дог под ночью…» Скорее «под ночью» мечется громадная страна… И только те, кто бредет по краешку огня, могут разглядеть хоть что-то в этой пронизывающей мир тьме.
Глава 15
— Не успело солнце сесть, а уже темно, — встретил Михеич возвращающегося из баньки мужчину. — Да и погоды стали такие — ни свет, ни тьма — не понять…
А ты по виду бодрее стал; сам я после баньки — вроде как заново народился… А вот что березового веничка нет — то не обессудь, не произрастают здесь березки те. А то и сосною, елкою в Сибири да за Уралом обмахиваются. А здесь — полынь-трава, дух от нее чистый, целебный, да силу злую гонит почище того ладана… Присаживайся, раб Божий Сергий… — Старик пододвинул к дощатому столу табуретку.
— Как вы меня назвали?
— Сергием. Сережей, значит. Нельзя ж человеку без имени. Похоже на твое или как?
Тот улыбнулся беспомощно, пожал плечами:
— Не помню.
— А Кришну помнишь?
— Кришну?
— Ну так… Кришну ты поминал… Говорил с ним… А себя — Сережей называл… Будто стучался ты к нему в дверь, стонал, приговаривал: «Сережа это, Сережа…»
— Кришна — это бог какой-то индуистский… Или герой?..
— Кришна, мил человек, одна из аватар Вишну…
— А-а-а… Грешно смеяться над больными. Я это слово и в твердой памяти не слыхал никогда.
— Аватара — значит нисхождение высшего бога к людям в какой-то форме, по-нашему, ипостаси, чтобы то или это дело свершить. Так вот, Кришна — это одно из воплощений Вишну. А само слово на санскрите обозначает «черный» или «темный»… А твой-то Кришна, которого в бреду ты звал, человек, я думаю, живой. Не припоминаешь?
Мужчина прикрыл глаза, но увидел не лицо, а несколько букв, начертанных крупным, круто заваленным вправо почерком: «КРШН», и в конце подписи — росчерк, похожий на клинок… И больше — ничего.
— Нет, — покачал он головой. — Не помню. Иван Михеич, а вы, случаем, не Бонгард-Левин на пенсионе?
— Кто?
— Бонгард-Левин, индолог.
— Жизнь прошла в трудах, а где труды, там и науки. Сорок лет с гаком — по казенным домам, а там — разные люди сиживали… ан видишь, вспомнил-таки Индию?
— Да я все хорошо помню…
— Все?
— Ну да.
— А ну-ка?
— Брежнев умер в восемьдесят втором, в ноябре. Потом — Андропов, Черненко.
Потом — Горбачев, перестройка началась… В девяносто первом… Да что я рассказываю — я действительно помню все… кроме своей собственной жизни! Кто я? Сколько мне лет? Откуда? — Он усмехнулся горько:
— Словно то, что я помню, я прочел в газете или книге… Или в учебнике…
— Ну, судя по аканию, московский ты парниша или подмосковный какой. А так — море тебя без документов принесло… Вроде — дар. Вот я, старый, и гадаю…
Ни татуировок на тебе — знать, не блатной, а…
— Иван Михеич, а почему все ж вы меня просто-напросто в больницу не отправили?
— Хе-хе… Знаешь, свет-сокол, как больницы наши зараз работают? Повезет, да здоровье выдюжит, так и выживешь, а не повезет… Да и куда тебя, беспамятного, везти было, а?.. Да в горячке?.. В ней концы и отдают… Списали бы покойничка, и вся недолга… А коли я мог выходить, а не выходил — на мне грех останется, а зачем мне лишний на девятом-то десятке?..
— Но… Я даже не знаю…
— Времена сейчас странные, не в привычке у людей помогать да друг дружку выхаживать… А только — лет сорок восемь тому, загибаться я стал в лагере, от дистрофии дохнул… И сдох бы, кабы не люди добрые… Пришла мне посылка с воли, а по инструкциям — сам я ту посылку должен был получить… И что? От лагеря до пункта — пятнадцать верст… Выдали мне конвойного, так тот конвойный меня, доходягу, те пятнадцать верст на себе и проволок… И — выживши я оказался, вот так вот. Отплачивать? А чем я ему отплачу, коли имени его не знаю даже? Уволился он, потом — война… И вот к чему я пришел: чтобы выжить на землице нашей — не злобиться да тянуть куски к себе надо, а помочь тому, кому хуже… По силам помочь, никто ж от тебя жилы рвать не требует… Вот глядишь — добро и живет по земле, оттого и люди — живехоньки, а не смертью все померли…