Охранник оглядел парикмахерскую, будто что припоминая. Потом взял свою зубочистку и снова сунул в рот.

Мужик постарше положил сигарету и повернулся к охраннику. Вздохнул и сказал:

– Тебе сейчас нужно бы того оленя искать, а не волосы стричь.

– Ты со мной так не разговаривай, - отозвался охранник.
– Пердун старый.

Знаешь, я тебя где видел.

– Сам я тебя видел, - сказал старик.

– Хорош, парни. Вы у меня в парикмахерской, - смешался парикмахер.

– Тебе я бы затрещин надавал, - сказал старик.

– А ты рискни, - предложил парикмахер.

– Чарльз, - сказал парикмахер.

Парикмахер положил расческу и ножницы на зеркало, а руки - мне на плечи, будто думал, что я из кресла ринусь в гущу перепалки.

– Альберт, я стригу Чарльза и его мальчика уже много лет. Прекрати, пожалуйста.

Парикмахер переводил взгляд с одного на другого, не убирая руки с моего плеча.

– На улице разбирайтесь, - сказал мужик с газетой, покраснев и с какой-то надеждой.

– Хватит уже, - сказал парикмахер.
– Чарльз, я по этому поводу больше ничего слышать не хочу. Альберт, твоя очередь следующая. Вот так.
– Парикмахер повернулся к мужику с газетой.
– Вас я, мистер, знать не знаю, но вы уж будьте ласковы, не встревайте.

Охранник встал. Сказал:

– Зайду-ка я в другой раз. Сегодня общество оставляет желать.

Он вышел и захлопнул за собой дверь. Громко.

Старик сидел, курил свою сигарету. Глядел в окно. Рассматривал что-то в руке.

Встал, надел шляпу.

– Извини, Билл, - сказал он.
– Потерплю еще несколько дней.

– Все в порядке, Альберт, - ответил парикмахер.

Когда старик вышел, парикмахер отступил к окну, чтобы посмотреть ему вслед.

– Альберт умирает от эмфиземы, - проговорил он у окна.
– Мы раньше вместе на рыбалку ходили. Всему-всему он меня научил про лосося. Бабы. У старика от них отбою не было. Ну, характер уже не сахар, конечно. Хотя, честно говоря, его вывели из себя.

Парню с газетой не сиделось на месте. Он встал, походил туда-сюда, останавливаясь и разглядывая все подряд. Вешалку для шляп, фотографии Билла и его друзей, жестяной календарь с картинками на каждый месяц - он перелистнул все страницы, одну за одной. Дошло даже до того, что, встав перед лицензией Билла, он изучил и ее. Потом повернулся и сказал:

– Я тоже пойду.
– И вышел, не откладывая в долгий ящик.

– Ну что, мне тебя достригать или как?
– спросил парикмахер, как будто все это случилось из-за меня.

Парикмахер повернул меня в кресле лицом к зеркалу. Положил ладони по бокам моей головы. Последний раз установил ее, как положено, а потом наклонил свою голову к моей.

Мы вместе смотрели в зеркало. Его руки по-прежнему обрамляли мое лицо.

Я смотрел на себя и он смотрел на меня. Но если что-то и высмотрел, то от комментариев воздержался.

Он провел пальцами по моим волосам. Медленно, будто его занимали другие мысли.

Провел ласково, как любовник.

Это было в Кресент-Сити, в Калифорнии, почти на самой границе с Орегоном. Вскоре после того я уехал. Но сегодня подумал о том местечке, о Кресент-Сити. О том, как пытался начать все заново со своей женой, и о том, как тем утром в парикмахерском кресле я окончательно решил уйти. Задумался я сегодня о покое, который ощутил, когда позволил пальцам парикмахера гладить мои волосы; о нежности этих пальцев, о том, что волосы уже снова начали отрастать.