По дороге разговор зашел о Варшаве, о том, что гитлеровцы будут за нее держаться изо всех сил. Не случайно они называют Варшаву ключом к Берлину. Сколько уже таких ключей мы брали с боем и сколько еще предстоит взять!

– Помните, Виталий Арсентьевич, - говорил Гервасиев Долгополову, - вы читали мне стихи Казакевича, где он назвал Ковель ключом к Варшаве. Но по пути нам пришлось открывать вон сколько крепких замков, а Варшава до сих пор не наша.

Я уже слышал об Эммануиле Казакевиче, начальнике разведки дивизии, читал его стихи в дивизионной газете. Хорошие стихи, по всему видно - поэт талантливый.

– Где сейчас Казакевич? Что-то я давно его не видел.

– В госпитале он. В одном из боев получил ранение...

– Может, забрать его в армейскую газету, если вернется в дивизию?

– Не пойдет, - уверенно заявил Долгополов. - Полюбилась ему разведка, не хочет с ней расставаться. Да и на месте он. Замечательный разведчик: умный, инициативный, отважный. А литературой, говорит, везде можно заниматься. Как-то он дал мне почитать свою тетрадь. Там у него стихи и короткие рассказы. А больше всего - заметки о людях дивизии, о разведчиках. После войны, говорит, пригодится.

Читатель знает, конечно, как пригодились эти заметки и вес фронтовые впечатления Эммануилу Казакевичу, впоследствии известному писателю.

Читая уже в мирное время его знаменитую повесть "Звезда", я узнал людей, которые явились прототипами ее героев. В образе Сербиченко отчетливо угадывался тогдашний командир дивизии З. П. Выдриган, в образе Галиева начальник штаба Атаев. А в обаятельном образе лейтенанта Травкина, как мне рассказали, автор вывел своего друга, командира разведроты той же 76-й дивизии Ткаченко. Разница только в одном: в книге герой-разведчик погибает, а Николай Кириллович Ткаченко прошел всю войну и дожил до Победы. Черты многих знакомых мне командиров и политработников-фронтовиков угадываются также в персонажах романов Э. Казакевича "Весна на Одере" и "Дом на площади". Большим знатоком души солдата был этот талантливый писатель...

На берегу мы зашли в блиндаж, расположенный почти у самого уреза воды. Несмотря на непрерывно моросящий дождь, отсюда ясно были видны руины левобережной части Варшавы. Города, в сущности, уже не существовало сплошные развалины. Сквозь пелену осенней измороси они казались нагромождением скал. И над всем этим страшным, мертвым хаосом царила кладбищенская тишина. Фронт молчал. А редкие автоматные очереди мы давно привыкли не замечать.

– Да, мало что осталось от Варшавы, - вздохнул Долгополов. - А ведь, говорят, это был один из красивейших городов Европы.

Варшавское восстание... Мы узнали о нем, когда наши войска были еще далеко от польской столицы и не могли оказать необходимую помощь восставшим. С самого начала было ясно, что восстание преждевременно.

Тысячи и тысячи варшавян взялись тогда за оружие. Они сражались с исключительным мужеством, сражались до конца. Откуда им было знать, что восстание - лишь авантюра польской реакции, затеянная вопреки жизненным интересам народа. Руководители восстания думали не о Польше, не об освобождении ее из-под ига захватчиков, а о сохранении владычества польских капиталистов и помещиков. Захват власти в Варшаве им нужен был для укрепления пошатнувшегося престижа лондонского правительства.

Но в Варшаве сражался народ, и советское командование пыталось помочь восставшим. Предпринимались попытки форсировать Вислу и захватить плацдарм на ее левом берегу. Не удалось. Каждый из нас был готов сражаться вместе с повстанцами на улицах многострадального города. Но чтобы подготовить мощный удар через Вислу, требовалось не только время, требовалась большая концентрация войск и боевой техники: ведь на том берегу враг имел внушительные силы.

И все же поиски возможностей для помощи повстанцам продолжались. Начиная с 13 сентября, с момента установления связи с некоторыми повстанческими районами города, наша фронтовая авиация произвела около пяти тысяч самолето-вылетов - бомбила фашистские войска, вела разведку в интересах повстанцев, сбрасывала им оружие, боеприпасы, продовольствие, медикаменты. По скоплениям фашистских войск ежедневно вела интенсивный огонь артиллерия 1-й армии Войска Польского, с воздуха повстанцев прикрывала 24-я зенитно-артиллерийская дивизия РГК.

Однако организаторы восстания в лице реакционного генерала графа Бур-Коморовского и его приспешников открыто пренебрегли помощью советского командования и Войска Польского. Убедившись в том, что затеянная ими провокация не может достигнуть цели, что захватить власть в Варшаве и передать ее лондонскому эмигрантскому правительству не удастся, они пошли на капитуляцию перед врагом.

Одним из последних очагов восстания был рабочий район Варшавы Жолибож. Хотя и на этом участке гитлеровцы обладали огромным перевесом в силах, повстанцы продолжали драться, надеясь в критический момент переправиться со своими семьями на восточный берег Вислы. Командование 1-го Белорусского фронта и командование 1-й армии Войска Польского приняли все меры, чтобы надежно прикрыть эту эвакуацию. Но руководители Армии Крайовой больше всего боялись, что восставшие могут соединиться с регулярной Польской армией, и сорвали эвакуацию. На восточный берег в ночь на 1 октября переправились лишь 27 повстанцев, в том числе 7 офицеров. Переправа осуществлялась в полосе нашей армии. Мне удалось поговорить с некоторыми польскими патриотами, в частности с капитаном Эдвардом Гросликом начальником штаба частей Армии Людовой в Жолибоже. Он с гневом говорил о предательстве генерала Бур-Коморовского и его приближенных.

– Если бы не предатели, мы выиграли бы сражение. Народ дрался поистине геройски.

Принимавший участие в разговоре генерал-майор И. Н. Королев спросил капитана Эдварда Грослика, что побудило его, человека уже немолодого (ему в ту пору было 52 года), опытного специалиста-строителя, присоединиться к восставшим и даже возглавить их штаб. Капитан с гордостью ответил:

– Я поляк. Как же я мог стоять в стороне от борьбы против нашего общего врага - фашистов!

Так рассуждало большинство варшавян, взявшихся за оружие, и мы прониклись еще большим уважением к этим самоотверженным людям.