— Меня зовут Илим, — сказал он, не разжимая чуть заметной полоски губ. — Мне удалось легко настроиться на вашу биоволну, чтобы побеседовать.

— Вы читаете мои мысли? Это не совсем приятно. — Радов с недовольным видом разглядывал спиролетчика.

— Но ведь несложно экранироваться. Вас должны были предупредить, что проходить мимо теплиц без мысленного экрана — все равно что идти обнажённым.

— Вероятно, забыли.

— Представьте себя в средине зеркального шара. Вот-вот, я уже не способен читать вас, хотя ещё могу к вам пробиться. Хочу поговорить с вами. Очень люблю реплицированных, они совсем не похожи на эсперейцев: у тех менее прочная связь с Землёй. Но в этом городе — одни реплицированные дети, а они мало что помнят из прошлого.

— И всем-то любопытно моё прошлое, — не смог сдержать раздражение Радов. — Что вас интересует в нем?

— Все.

— Вы и ваши собратья похожи на наши земные подсолнухи. В детстве я выковыривал из них семечки. Было очень вкусно.

Спиролетчики вокруг Илима повернули к Радову лица, на них играло нечто вроде улыбок.

— Вам не тоскливо сидеть на одном месте? — сочувственно спросил он. хотя догадывался, что у спиролетчиков по-своему богатый внутренний мир.

— А вам не скучно жить на одной и той же планете? — в свою очередь поинтересовался Илим. — На одном и том же месте находится наше физическое тело, а перемещаемся мы телом ментальным, умственным. Хотите, возьму вас в своё путешествие?

— Хочу, — загорелся Радов. — Хочу побывать на Земле!

— Сядьте вон на тот пенёк.

Радов оглянулся и увидел шагах в трех нечто похожее на сруб дерева, осторожно присел на него и неведомым образом очутился в кабине космического корабля, из иллюминатора которого виднелись очертания материков и океанов. Космонавт Таир Дегарт сидел у пульта управления, не сводя глаз с земных пейзажей. Зрение Радова как бы подключилось к зрению Таира. В первой жизни Радов видел Землю со стороны по телерепортажам, сейчас же была иллюзия, будто он и впрямь находится в космосе.

— Сажусь на посадку в районе херсонских степей, — сообщил Дегарт на Эсперейю, и Радов вздохнул — это были его родные места. Где-то здесь покоятся мать и отец…

Корабль стремительно входил в плотные слои атмосферы. Радов ощутил состояние перегрузки, а потом голова закружилась от всего, что обрушилось на него: он стоял посреди ковыльной степи, над головой висела бездонная синева неба, тёплый ветер омывал грудь и серебристая пичуга пела над ним песню родного края.

Таир заполнил почвой миниатюрный контейнер. У Радова невольно вырвалось:

— Не там, северо-восточнее! — и осёкся, увидев себя вновь сидящим на пеньке перед спиролетчиком Илимом.

— Простите меня, — сказал Илим. — Я все понял. Такое совпадение… Я невольно принёс вам сильные переживания. — Его жёлтые лепестки вокруг розового лица мелко завибрировали, вероятно, выражая недовольство собой. Кожица щёк стала пунцовой.

— Все равно я признателен вам, и в свою очередь хочу оказаться полезным.

— Спасибо, но это уже при следующей встрече. Вы надолго в Минос?

— Дней на пять.

— Тогда ещё встретимся, — лепестки Илима распрямились, окружая лицо золотистым ореолом. — Если вдруг понадоблюсь, сосредоточьтесь на моем образе, и я вступлю с вами в контакт.

— Хорошо, — кивнул Радов, подумав: «Как это он ещё не сказал, чтобы я проговорил: „Встань передо мной, как лист перед травой“.

— Если вам нравится эта присказка, можете так и вызывать меня: «Илим, встань передо мной…» Я, конечно, смогу быть рядом лишь в ваших мыслях, но в трудных обстоятельствах и это пригодится. Нам, спиролетчикам, нравится служить людям.

— Ещё раз благодарю, — повторил Радов. Осторожно провёл ладонью по лепесткам и отдёрнул руку, ощутив лёгкое электрическое покалывание.

— Так уж мы устроены, — извинился Илим.

В гостинице Радова ждал Тах Олин, также прибывший в Минос после очередного ОК.

— Давно, брат, не виделись. — Тах обнял Радова и расцеловал.

Радов не любил «телячьих нежностей», но Таха встретил с удовольствием. Они познакомились на первом сеансе ОК, точнее, после сеанса, оказавшись вдвоём в зале отдыха. Когда-то Тах Олин был храбрым солдатом наполеоновской армии, и Радов любил подзуживать над ним, напоминая о неправом походе Наполеона в Россию, о том, что Тах позволил императору оболванить его и тысячи французских и итальянских солдат. Тах при этом недовольно хмурил лохматые брови. Он погиб от пули польского патриота, осознавая свою смерть бесславной и бессмысленной. А во второй жизни так тосковал по близким, молодой супруге Ванде и двум сыновьям, что в Реплицентре разводили руками — почему в данном случае адаптационная лаборатория оказалась беспомощной? Тах постоянно досаждал репликаторам, допытываясь, когда, наконец, встретится с семьёй, и тем никак не удавалось изменить его психологическую доминанту. Не раз убеждали Таха в том, что после его смерти Ванда могла выйти замуж, и если бы её оживили, неизвестно, как бы встретила его. Но загвоздка была, конечно, не в этом, а в ещё не сложившемся нравственном критерии отбора в деле репликации.

В прошлом Тах Олин был маленьким, невзрачным. Узнав о биодизайнерах, он обратился к ним и сейчас явно наслаждался своим ростом (по его желанию выше среднего). И он, и Радов не уставали восхищаться новыми свойствами памяти, легко впитывающей и надолго сохраняющей увиденное и услышанное. Прошлое обновилось, очистилось и как бы укрупнилось. Но поскольку биография новой жизни была короткой, оно занимало ещё много места, и не так-то легко было отключиться от него.

— У тебя раньше были враги? — спросил Тах Олин, когда они расположились в его номере.