«Наверно, кошелек был у лакея. Кабриолет, теперь, вероятно, разбитый на куски, был очень элегантен, а лошадь… если я знаю толк в лошадях, стоит полтораста луидоров.

Только богатые женщины могут бросить без сожаления такой кабриолет и такую лошадь. Поэтому отсутствие денег ни о чем не говорит. Да, но эта причуда говорить на иностранном языке, будучи француженкой?

Ну что же, это только свидетельство прекрасного воспитания. Авантюристкам не свойственно говорить по-немецки как природные немки, а по-французски — как парижанки.

Кроме того, обе женщины отличаются, по-видимому, врожденной изысканностью манер.

Мольбы более молодой женщины были очень трогательны. Обращение старшей отличалось благородством и повелительностью.

Да и помимо того, — продолжал размышлять молодой человек, помещая свою шпагу таким образом, чтобы она не беспокоила его соседок, — можно подумать, что военному человеку грозит какая-нибудь опасность из-за того, что он проведет два часа в фиакре вместе с двумя красивыми женщинами. Красивыми и скромными, — продолжал он, — так как они молчат и ждут, чтобы разговор начал я».

Без сомнения, обе молодые женщины, со своей стороны, также пытались составить себе мнение о молодом офицере. И в тот момент, когда он дошел до последнего пункта своих размышлений, старшая из дам обратилась к своей спутнице.

— Право, мой друг, — сказала она по-английски, — кучер везет нас, как покойников; мы никогда не доедем до Версаля. Держу пари, что нашему бедному спутнику скучно до смерти.

— Да ведь и разговор наш, — улыбаясь, отвечала более молодая, — не блещет занимательностью.

— Не находите ли вы, что он производит впечатление очень порядочного человека?

— Да, я того же мнения, мадам.

— Вы заметили, что он в морской форме?

— Я не особенно хорошо разбираюсь в формах.

— Да, он, как я сказала вам, — в форме морского офицера, а все моряки из хороших фамилий, к тому же форма ему очень идет и он очень красив, не правда ли?

Молодая женщина собиралась отвечать и, вероятно, распространилась бы дальше на эту тему, если бы офицер не остановил ее жестом.

— Извините, сударыни, — сказал он на прекрасном английском языке, — я считаю себя вынужденным заявить вам, что довольно свободно говорю и понимаю по-английски, но вовсе не знаю испанского, и если этот язык вам известен и вам угодно будет разговаривать на нем, можете быть совершенно уверены, что я не пойму вас.

— Сударь, — засмеявшись, сказала дама, — мы не собирались говорить о вас дурно, как вы уже могли заметить. Поэтому оставим всякие стеснения и будем говорить по-французски, если мы имеем что сказать друг другу…

— Я вам признателен за эту любезность, сударыня; но если мое присутствие стесняет вас…

— Вы не должны думать так, раз мы сами просили нас сопровождать.

— И даже потребовали этого, — сказала дама помоложе.

— Не заставляйте меня краснеть, сударыня, и извините мое минутное колебание. Вы знаете Париж, не правда ли? Он полон всяких ловушек, приносит всевозможные разочарования и неприятности…

— Итак, вы нас приняли… Ну же, говорите откровенно.

— Этот господин решил, что мы расставляем ему ловушку, вот и все!

— О сударыни, — отвечал смиренно молодой человек, — клянусь вам, что у меня и в голове не было подобной мысли…

— Но что это? Фиакр останавливается.

— Что случилось?

— Я сейчас пойду узнаю, сударыня.

— Мне кажется, что мы сейчас упадем… Осторожнее, сударь!

И рука дамы помоложе быстрым движением коснулась плеча молодого человека.

Прикосновение этой ручки заставило его вздрогнуть.

Первым и совершенно естественным побуждением он попробовал схватить ее, но Андре, сделавшая это движение под впечатлением минутного испуга, уже откинулась в глубь кареты.

Офицер, которого ничто более не удерживало, вышел и увидел, что кучер поднимает одну из лошадей, запутавшуюся в постромках и придавленную дышлом.

Экипаж в это время уже миновал Севрский мост.

Благодаря оказанной офицером помощи бедная лошадь была вскоре на ногах.

Молодой человек снова сел в фиакр.

Что же касается кучера, то, поздравив себя с таким хорошим пассажиром, он весело щелкнул бичом, вероятно, с двоякой целью: подбодрить своих кляч и согреться самому.

Но можно было подумать, что холод, проникший в карету через открытую дверцу, заморозил разговор и остудил зарождавшуюся близость, в которой молодой человек начинал, сам того не сознавая, находить известную прелесть.