– Ну, Бог не выдаст, свинья не съест. Поздравляю вас с первой и основной победой, господа!

– Ур-ра.

Внизу, в Кремле враждебный шорох пополз с губ:

– Ишь, галдят! Рады!

– Откуда их столько набралось?

– Когда же большевиков расстреливать будут?

– Ночью. Дай отдохнуть. За часовней.

Часовня шарахнулась в угол, под склон холма, к стене. Туда повернулись глаза. Там и установилась - кровавая традиция.

– Со мной останется только капитан Солоимов и дежурный адъютант. Дежурный офицерский взвод где?

– В бывшем доме священника.

– Хорошо. До завтра, господа. Пораньше. К 9 не опаздывать. Караулы надежны?

– Надежны, господин полковник.

Разговор в темноте.

– У меня, поручик, в голове как кинематографическая лента: вспыхивает. Однако у Козьего Бугра не затихают.

– Продержатся ли?

– Продержатся: там Антипьев и Дуклеев. А Крамаренко даже свой иконостас обнажил, снял с сорочки и повесил на указанное место.

– Д-да. Только мобилизованные - не солдаты. А эта буффонада с орденами лишнее. И на сорочке носить и теперь надевать. Раздражает это зря.

– Пожалуй. А я ничему не верю. А вы заметили, что сегодня дрались только у гостиницы "Виктория" и около губернаторского дома? Чрезвычайки как не было никогда.

– Разбежалась. Ну, она еще явится.

– Да, с таким настроением не побеждают. Кто это сказал? Не помню. Если Чрезвычайка, по вашему, явится, - то зачем вы участвуете?

– Как зачем? Да я никогда об этом и не думал. А так из обывательщины. Обыватель тоже может быть героем. Я за семь месяцев позабыл, что я был хорошим офицером, а муку семье возил. Ну, а теперь - повторение пройденного.

– Оригинально, знаете.

– Да, оригинально. Я думал, что мы, мятеж затевая, обывателями не будем. Куда там. В первый день обывательщина заедает. Полковник Преображенский - или это мне показалось - соусом парадный мундир закапал.

– Да, он и в самом деле закапал. Котлету ел. Дочь прислала.

– Э-хе. В первый день. А Троцкий в Смольном в обморок упал. С голоду, и не спал. А тут парадный мундир. Подумайте: парадный. И соус. А артиллерии у нас нет.

– Так она у моряков.

– Разоружить. И никто не сказал!

– А сами вы почему не сказали?

– Да так, обывательщина. Обывательщина на службе - бюрократизм. Не долез до вождя. Потом забыл. В первый день: бюрократизм. Потери у нас есть?

– Кто их знает? Если есть, то небольшие.

– Ну, вот. Все-таки есть. А медицинская часть есть?

– Нет. Не видал.

– А политически мы как-нибудь обставили переворот? Перевернули и ладно. А когда собирались, то все тарахтели: меньшевики, кадеты, эс-эры.

– Ну, их к чорту. Завтра будут.

– Ну, к чорту. Пусть будут завтра. Это их дело.

– А вот артиллерии нет. Вернемся в Штаб. Вокзал бы можно обстрелять.

– Не стоит... Завтра. Жалко вам. Повоюем. А мятеж, думаете, мы подняли?

– Мы.

– Ну, это - вы оставьте ваши слезы, кушайте лимон. Он сам произошел, как будто нас и не было. И пройдет сам.

– До свиданья, поручик.

– Всего хорошего.

Фразы были лишены обычного дневного эхо: их без остатка пожирала темнота.

Не затихает.

Громко чиркает резкой перестрелкой со стороны города, пореже и беспорядочней - со стороны белого спиртового зарева, со стороны паровых барашков в зареве - почаще и пачками. Там же зелеными и красными слезами плачут семафоры. Все, что осталось от мирного времени: семафоры, вагоны, теплушки, даже черные маневровые кукушки, - сегодня на ночь все осталось в нежной какой-то нерешительности: ничего они неодушевленные, неотапливаемые не знают. Рабочие разошлись.

На вокзале безлюдно. Маратовцы, сменяясь, забегают в гулкий живот вокзала, поспешно возятся с едой, пьют и перебрасываются:

– Чего это второй батальон? Приехал он или нет?

– Должно быть, приехал. Они на пароходе насколько раньше нас выехали!

– А может по дороге задержали и разоружили?

– Это кто? Мобилизованные? Ты видал, как они стреляют?

– Как крестики! У нас так сорокалетние в шестнадцатом году палили.

– Эх, белая гвардия! К утру, должно быть, в атаку пойдем.

Северов лежал в своем вагоне и наблюдал (вагон, вы помните, был обит по его, Северова, прихоти алым бархатом, алый бархат всасывал весь свет: было полутемно, огромную роль в чрезвычайной нежности света играла та подушка, на которой Северов лежал, о подушке после, хотя она и не шерстила лица к ней прислоненного), наблюдал тот легчайший жар и ту сонливость, которые растекались извне, под верхними покровами мускулов, по всему телу. Лицо, погруженное в мягкий ворс подушки, улавливало тонкий сквозняк между шерстинками: лицу было прохладно. Рядом, должно быть, тревожно сопел паровоз, а со стороны города, может быть, еще тревожнее прыгала и тявкала перестрелка.