Это был кусок рыбы, соленой и высушенной, но все равно скользкой.

– Ты не готовишь пищу?

– Ты с ума сошел. Думаешь, мне охота остаться без языка?

– Не понимаю.

– Огонь опасен. Разложив костер из сырого дерева днем, ты заслуживаешь побоев. Если ты разожжешь его ночью, тебе отрежут язык.

– Почему огонь опасен?

– Ты настолько же невежественный, сколь и трусливый. Они нас заметят.

– Кто они?

– Они, – ответила она. – Другие.

Мейнард поднес кусок рыбы ко рту. Задержав дыхание, он попытался его разжевать, но тот был как резина, песок хрустел на зубах. Он вытащил кусок изо рта и уронил его на пол.

– Я не очень голоден.

– Я так и думала, – сказала она. – Я позабочусь об этом позже.

Мейнард лег и подвигал руками и ногами. Боль утихала.

– Что здесь? – Он похлопал по одной из припарок.

– Таволга.

Таволга, подумал Мейнард. Где он читал о таволге? Моррисон, Эрнл Брэдфорд, Гомер? Нигде, но Гомер пробудил какие-то воспоминания. Таволга – это кустарник, кору которого древние греки использовали как болеутоляющее. В наши дни экстракт ее коры называют салициловой кислотой. Аспирин. Откуда она узнала о таволге?

Он поинтересовался, как можно осторожнее:

– Здесь... религиозный приют?

– Что?

– Вы все здесь вообще... ну, ты понимаешь... члены какой-то секты?

– Что?

Мейнард отбросил нерешительность.

– Что это за место, черт побери?

– Ты еще не очухался от боли.

– Кто эти люди?

– Это место – наш дом, – сказала она так, будто бы объясняла что-то маленькому ребенку. – Эти люди – это мои люди.

– Сколько времени вы здесь живете?

– Мы всегда здесь жили.

Он посмотрел ей в глаза, надеясь найти хотя бы намек на ложь или шутку.

Она ему улыбнулась – ей нечего было скрывать.

– Ты здесь родилась? Она поколебалась.

– Я всегда была здесь.

– Сколько тебе лет?

– Я была женщиной сто раз, – сказала она. – Мы это отпраздновали.

– Что ты имеешь...? – Мейнард остановился. Вероятно, она имела в виду менструальные циклы. Сто циклов, сто месяцев – немногим больше восьми лет. Впервые у нее это было, скажем, в двенадцать. Так ей, наверное, лет двадцать...

– У тебя нет детей.

– У меня было двое, но их убили.

– Почему?

– Слабые. Это было заметно. Рош их сделал, но у него всегда был сифилис. – Она плюнула. – Свинья. Ты – мой последний шанс.

– В отношении ребенка?

– Хорошего ребенка.

– А если ты не...?

– Я прекращаю быть женщиной. Я присоединяюсь к сестрам.

– Каким? Монашкам?

– Монашкам! – Она рассмеялась. – К проституткам.

– Тебя заставляют стать проституткой?

– Никто меня не заставляет. Это традиция.

Мейнард с трудом поднялся на ноги.

– Где...?

Женщина поняла его нужду. Она подошла ко входу в хижину и отвела закрывавшую дверной проем шкуру.

– Иди за мной.

Мейнард, качаясь, выбрался за дверь. Он пошел за ней сквозь кустарник. Она остановилась и указала на открытую канаву шириной фута два и длиной двадцать-тридцать футов. Из канавы неслась мушиная “симфония”.

Мейнард не знал, как пользоваться этой канавой, но не стал задавать вопросы.

Женщина стояла рядом, уперев руки в бока.

Достоинство, подумал Мейнард, сквозь застилающий глаза туман глядя на женщину. Умри с достоинством, но живи как свинья.

– Теперь ты в форме, – сказала женщина.

– Мне кажется, я сейчас умру.

– Рано. Ты еще должен сделать свое дело. Пошли, – она взяла его за руку и потащила от канавы.

– Ты шутишь, – сказал он.

Она повела его по лабиринту узких, заросших тропинок. Насекомые следовали за ними по пятам. Москиты тучами бросались на его спину, мухи вились вокруг ног и садились в уголки рта.

Он был слишком слаб, чтобы смахивать их. Он слышал голоса неподалеку, приглушенный разговор – но никого не видел.

Они вышли из кустов на берег. Она завела его в воду и вымыла, протерев влажным песком и промыв соленой пеной.

Затем она отвела его в хижину и приказала лечь на циновку. Она задернула шкуру в дверном проеме, так что мириады мошек оказались пленниками в хижине.