– "Это все оттого, что нет у них надлежащих понятиев - оттого вот и кражи, и барин, и внучка, и освобожденье всеобщее; оттого и мудреные люди; никаких понятиев не имеют: да и никто не имеет".

Трогал пальцем струну, и - "бам", "бам"!

Степка же на это ни звука: промолчал, что от тех людей и на колпинской фабрике получал он ци-дули; и протчее, относительно всего: что и как. Пуще всего он про то промолчал, как на колпинской фабрике свел знакомство с кружком, что под самым под Петербурхом имели собрания; и все протчее. Что иные из самых господ еще с прошлого году, если верить тем людям, собрания посещают - до крайности: и - все вместе... Обо всем этом Бессмертному Степка ни слова; но спел песенку:

Тилимбру-тилишок

Душистый горошек:

Питушок-грибешок

Клевал у окошек.

Д'тимбру-д'тилишка

Милая Анета,

Ты не трошь питушка:

Вот тибе монета.

Но на эту песню сапожник Бессмертный повел лишь плечами; всей своей пятерней загудел по гитаре он: "Тилимбру, ти-лим-бру: пам-пам-пам-пам".

И спел:

Никогда я тебя не увижу,

Никогда не увижу тебя:

Пузырек нашатырного спирта

В пиджаке припасен у меня.

Пузырек наштырного спирта

В пересохшее горло волью:

Содрогаясь, паду на панели

Не увижу голубку мою!

И пятерней по гитаре: тилимбру, тилимбру: пам-пам-пам... На что Степка не остался в долгу: удивил.

Над саблазнам да над бидою

Андел стал са златой трубою

Свете, Свете. Бессмертный Свете!

Асени нас бессмертный Свете

Пред Табою мы, ровно дети:

Ты - Еси На небеси!

Слушал очень зашедший в дворницкую молодой барин, проживающий в чердачном помеще-нии; он расспрашивал Степу про мудренейших людей: как они возвещают представление света; и когда сие сбудется; но еще более он расспрашивал про того захожего барина, про Дарьяльского, - как и все. Барин был из себя тощий: видно хворый; и от времени до времени опоражнивал барин рюмочку, так что Степка ему еще вот назидательные слова говорил:

– "Барин вы хворый; и потому от табаку да от водки скоро вам - капут: сам, грешным делом, пивал: а таперича дал зарок. От табаку да от водки все и пошло; знаю то, и кто спаивает: японец!"

– "А откуда ты знаешь?"

– "Про водку? Перво сам граф Лев Николаевич Толстой - книжечку его "Первый винокур"30 изволили читывать?
– ефто самое говорит; да еще говорят те вон самые люди, под Питербурхом".

– "А про японца откуда ты знаешь?"

– "А про японца так водится: про японца все знают... Еще вот изволите помнить, ураган-то, что над Москвою прошел, тоже сказывали - как мол, что мол, души мол, убиенных; с того, значит, света, прошлись над Москвою, без покаяния, значит, и умерли. И еще это значит: быть в Москве бунту".

– "А с Петербургом что будет?"

– "Да что: кумирню какую-то строят китайцы!"

Степку взял тогда барин к себе, на чердак: нехорошее было у барина помещение; ну И жутко барину одному: он и взял к себе Степку; ночевали они там.

Взял он его с собою, пред собой усадил, из че-моданишка вынул оборванную писулю; и писулю Степке прочел: "Ваши политические убеждения мне ясны как на ладони: та же все бесовщина, то же все одержание страшною силой; вы мне не верите, да ведь я то уж знаю: знаю, что скоро узнаете вы, как узнают многие вскоре... Вырвали и меня из нечистых когтей".

"Близится великое время: остается десятилетие до начала конца: вспомните, запишите и передайте потомству; всех годов значительней 1954 год. Это России коснется, ибо в России колыбель церкви Филадельфийской;31 церковь эту благословил сам Господь наш Иисус Христос. Вижу теперь, почему Соловьев говорил о культе Софии.32 Это - помните? в связи с тем, что у Нижегородской сектантки... И так далее... далее..." Степка почмыхивал носом, а барин писулю читал: долго писулю читал.

– "Так оно - во, во, во. А какой ефто барин писал?"

– "Да заграницей он, из политических ссыльных".

– "Вот оно што".

– "А что, Степка, будет?"

– "Слышал я: перво-наперво убиения будут, апосля же всеопчее недовольство; апосля же болезни всякие - мор, голод, ну а там, говорят умнейшие люди, всякие там волнения: китаец встанет на себя самого: мухамедане тоже взволнуются оченно, только етта не выйдет".

– "Ну а дальше?"

– "Ну все протчее соберется на исходе двенадцатого года; только уж в тринадцатом году... Да что! Одно такое пророчество есть, барин: вонмем-де... на нас-де клинок... во что венец японцу: и потом опять рождение отрока нового. И еще: у анпиратора прусскава мол... Да что. Вот тебе, барин, пророчество: Ноев Кавчег надобно строить!"

– "А как строить?"

– "Ладно, барин, посмотрим: вы етта мне, я етта вам - шепчемся".

– "Да о чем же мы шепчемся?"

– "Все о том, об одном: о втором Христовом пришествии".

– " Довольно: все это вздор..."

– "Ей, гряди, Господи Иисусе!"

Конец второй главы

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой описано, как Николай Аполлонович Аблеухов попадает с своей затеей впросак

Хоть малый он обыкновенный,

Не второклассный Дон Жуан,

Не демон, даже не цыган,