Но то место, куда Миша уже ушел безвозвратно, - то место пустело теперь в светлом колеблемом круге; и не было - ничего, никого, кроме ветра да слякоти.

И оттуда мигал желтый огненный язык фонаря.

Тем не менее он опять позвонился. Петербургский петух на звонок ответствовал снова: в скважинах просвистал сыроватый ветер морской; ветер стонал в подворотне и напротив с размаху ударился о железную вывеску "Дешевой столовой"; и железо грохнуло в темноту.

МАТВЕЙ МОРЖОВ

Наконец заскрипели ворота.

Бородатый дворник, Матвей Моржов, давнишний приятель Александра Ивановича, пропустил его за домовый порог: отступление было отрезано; и замкнулись ворота.

– "Што позненько?"

– "Все дела..."

– "Изволите искать себе места?"

– "Да, места..."

– "Натурально: местов таперича нет... Разве вот, ежели аслабанится в Участке..."

– "Да в Участок меня, Матвей, не возьмут..."

– "Натурально: куда вам в Участок..."

– "Вот видишь?"

– "А местов таперича нет..."

Бородатый дворник, Матвей Моржов, иногда засылал к Александру Ивановичу свою дебёлую бабу, все болевшую ушною болезнью, то с куском пирога, а то с приглашением в гости; так, они выпивали по праздникам, в дворницкой: с домовою полицией Александру Ивановичу, как нелегальному человеку, надлежало сохранять теснейшую дружбу.

Да и кроме того.

Представлялся лишь выгодный случай безопасно сойти с своего холодного чердака (свой чердак, как видели мы, Александр Иванович ненавидел, а, бывало, неделями он безвыходно в нем сидел, когда выход казался рискован).

Иногда к их компании прибавлялись: участковый писец Воронков да сапожник Бессмерт-ный. А в последнее время все в дворницкой сиживал Степка: Степка же был безработный.

Александр Иванович, очутившись на дворике, явственно слышал, как из дворницкой долетала до слуха его та же все песенка:

Кто канторшыка

Ни любит,

А я стала бы

Любить...

Абразованные

Люди

Знают,

Што пагаварить...

– "Опять гости?"

Матвей Моржов с свирепой задумчивостью почесал свой затылок:

– "Маненечка забавляемся..."

Александр Иванович улыбнулся:

– "Небось, участковый писарь?.."

– "А то кто же... Он самый..."

Вдруг Александр Иванович вспомнил, что имя писца Воронкова почему-то было настойчиво упомянуто - там, особою; почему особа знала и писца Воронкова, и о писце Воронкове, и об этих сидениях их? Он тогда удивился, да спросить позабыл.

Купи, маминька,

На платье

Жиганету

Серава:

Уважать теперь

Я буду

Васютку Ликсеева!.

Дворник Моржов, видя какую-то нерешительность Александра Ивановича, посопел носом, да и мрачно отрезал:

– "Штош... В дворницкую-то... Захаживайте..."

И зашел бы Александр Иванович: в дворницкой и тепло, и людно, и хмельно; на чердаке же одиноко и холодно. И - нет, нет: там писец Воронков; о писце Воронкове двусмыс-ленно говорила особа; и - черт его знает! Но главное: заход в дворницкую был бы решительной трусостью: был бы бегством от собственных стен.

Александр Иванович со вздохом ответил:

– "Нет, Матвей: спать пора..."

– "Натуральное дело: как знаете!.."

А как там распевали:

Купи маминька

На платье

Жиганету

Синева:

Уважать теперь

Я буду

Сыночка

Васильева!..

– "А то выпили б водки?"

И просто с каким-то отчаянием, просто с какою-то злостью он выкрикнул:

– "Нет, нет, нет!"

И пустился бежать к серебристым саженям дров.

Уж Матвей Моржов, уходя, распахнул на минуту дверь дворницкой; белый пар, сноп световой, гам голосов и запах согретой грязи, занесенной с улицы сапожищами, выхватился на мгновенье оттуда; и - бац: захлопнулась за Матвеем Моржовым дверь.

Вторично отступление было отрезано.

Луна опять озаряла четкий дворик квадратный и серебристые сажени осиновых дров, меж которых юркнул Александр Иванович, направляясь к черно

му подъездному входу. В спину ему из дворницкой долетали слова; верно, пел сапожник Бессмертный: