Людмилу не интересовали типические черты ленинградского характера. Она закончила перевязку и ласково провела ладонью по затылку Марка Семеновича. Тот от удивления выпучил добрые и без того выпуклые глаза.

– Марк Семенович, душенька, вы не знаете, где сейчас Земсков?

После встречи дивизиона с колонной боезапаса начальник разведки тут же уехал вперед. Людмила так и не видала его. Встречный бой под Егорлыком и все дальнейшие события представлялись ей, как в тумане. Она думала только об Андрее, который находится в еще более опасном месте, и совершенно забывала о том, что может сама не возвратиться из этого рейда.

– Земсков в штабе, - ответил Ропак, - вы же понимаете, что все подробности нашего рейда представляют первостепенный интерес для высшего командования!

Земсков действительно был в штабе. Под диктовку майора Будакова писарь записывал сведения, которые сообщал начальник разведки.

– В семнадцать тридцать орудие сержанта Сомина сбило пикирующий бомбардировщик "Юнкерс-88", - рассказывал Земсков.
– Если бы не Сомин, наш боезапас был бы взорван. Орудие открывало огонь более тридцати раз...

– Пишите, - перебил Будаков, - сбит один самолет. Все у вас, Земсков?

– Необходимо отметить действия расчета Сомина во время конвоирования колонны с боезапасом. Прошу отметить также, что инженер-капитан Ропак проявил большую выдержку во время налета и потом, когда мы встретили конный патруль противника.

Земсков не сказал о том, что этот патруль был уничтожен только благодаря его собственной смелости и находчивости. Но Будакова не интересовали никакие проявления героизма. Он уже хотел отпустить Земскова, когда в штабной фургон взобрался Ропак.

– Александр Иванович, я пришел специально, чтобы, как начальник боепитания, доложить вам об исключительной смелости и упорстве, проявленных лейтенантом Земсковым.

Будаков тщательно расправил свои усы:

– Вы, товарищи командиры, сговорились, что ли, расхваливать друг друга? Ну, какие там еще геройские подвиги?

Слушая рассказ инженера, Будаков нетерпеливо постукивал карандашиком по столу. Земсков попросил разрешения уйти и выпрыгнул из штабного фургона. Он чуть не сбил с ног Шубину.

– Людмила! Давно вас не видел! Ну, как вам все это нравится? Хорошо хоть со мной не поехали.

Людмила ждала, что Андрей скажет ей что-нибудь еще, но Земскову было не до нее. Он был возмущен тем, как безразлично отнесся начальник штаба ко всему, что ему было доложено.

В фургоне раздавались короткие очереди пишущей машинки, прерываемые неторопливым баском Будакова.

"Он мне еще не раз напакостит, - подумал Земсков, - ну, да черт с ним. Мое дело - разведка".

Людмила все еще стояла рядом.

– Вы сюда?
– спросил лейтенант.

Она пришла специально, чтобы его увидеть, побежала стремглав, как только освободилась в санчасти, а он даже внимания на нее не обращает. Людмила ответила с деланой небрежностью:

– Да, сюда, к Александру Ивановичу.

– А!
– сказал Земсков.
– Ну, я пошел.

Людмила осталась стоять у штабного фургона. Из двери высунулась длинная голова Будакова:

– Пожалуйте, Людмила Васильевна!

Людмила подумала и вошла, но как только майор отослал писаря, она тоже поднялась, вытянув руки по швам:

– Разрешите идти, товарищ майор?
– и, не дожидаясь разрешения, выпрыгнула из фургона.

Вечер уже наступил. Впереди была ночь и целый свободный день. Целый день отдыха! Кое-кто улегся пораньше спать, некоторые сели за письма.

По улице проехали шагом казаки - десятка два - три всадников на рыжих донских лошадях. Длинные тени скользили рядом с ними по дороге, по стенам хат.

Яновский писал письмо, хоть и не знал, когда и где удастся его отправить. Услышав цокот копыт, он посмотрел в окно и с удовольствием отметил ладную фигуру старшего лейтенанта, ехавшего впереди на поджаром гнедом жеребце с длинной шеей, тонкими мускулистыми ногами и маленькими копытами. Жеребец прижимал уши, пенил мундштук, косил большим золотым глазом на окна, горящие закатным огнем.

"Красивый конь", - подумал комиссар.

"...Приходится только удивляться, - писал Яновский, - выносливости и терпению наших матросов. Я думаю сейчас о том, что заставляет их так спокойно и твердо переносить невероятные трудности этих дней? Примеров подлинного героизма было столько, что просто не представляется возможным их описать. Сегодня и завтра мы сможем, наконец, отдохнуть..."

Наводчик второй батареи Ефимов тоже писал письмо. Он сидел на завалинке, сдвинув на затылок бескозырку, и сосредоточенно работал огрызком карандаша: