Утром следующего дня "додж" подъехал к огневой позиции первого дивизиона моряков. Еще с дороги Земсков увидел боевые машины в аппарелях, засыпанных снегом. Снег не убирали специально, чтобы не нарушать маскировку. Забыв наставления полковника медслужбы Шарапова и его дочери, Земсков побежал к машинам. Из землянки вышел Шацкий с куском мыла в руке. Он был в одной тельняшке. Набрав пригоршню снега, Шацкий принялся тереть себе лицо. Под ладонями снег таял, клочья мыльной пены летели во все стороны.

"Здоровый парень!" - Земсков с удовольствием смотрел на моряка. Наконец и Шацкий заметил его. Он вытер красные руки о тельняшку и с размаху обнял Земскова:

– Жив, здоров! Вот это порядок! Давай к нам в блиндаж, товарищ капитан!

С того самого момента, как Земсков еще в московских казармах трижды уложил Шацкого на "палубу", бывший кочегар проникся уважением к этому не очень уж крепкому на вид "пехотинцу". Теперь Шацкий принадлежал к числу самых преданных друзей Земскова.

Растирая шею и лицо полотенцем не первой свежести, Шацкий рассказывал о полковых новостях:

– Воюем мало, и немцы не больно напирают. Потери - от своих же снарядов. Слыхали? То рвется - то нет. В нашей батарее еще не было такого случая. Может, сегодня будет. Комбат пошел на НП наблюдать разрывы. Через двадцать минут батарейный залп. Мы сейчас знаете как стреляем?
– Шацкий рассказал об остроумном способе, предложенном Дручковым.
– Вот так хитрим, мудрим, за шкертик дергаем.

Земсков отдал должное этому "изобретению", но ему было известно теперь то, чего не знал ни один человек в полку. Залп необходимо было отменить. Земсков попытался связаться по телефону с Николаевым, но это не удалось, так как дивизионный КП перенесли на новое место и не успели еще протянуть линию.

– Ты мне скажи, Шацкий, - спросил Земсков, - только, если знаешь наверняка: какую цель приказано накрыть? Огневые точки, скопление пехоты?

– Просто бьем по квадратам. Вчера одна батарея, сегодня другая. Ничего особенного. Простреливаем местность, чтоб фрицы не очень рыпались.

Залп, который собирался дать Шацкий, не вызывался крайней необходимостью, а последствия могли быть самые тяжкие. Земсков привык принимать быстрые решения:

– Вот что, Шацкий, - сказал он, - на мою ответственность. Не стрелять! Иду в штаб полка.

Земсков не был для Шацкого прямым начальником. Командир огневого взвода знал, что за самовольную отмену залпа могут сурово наказать не только Земскова, но и его самого, однако Шацкий понимал, что Земсков не решился бы на такой поступок, не имея очень веских оснований.

По дороге в штаб полка Земсков встретил телефонистов, которые тянули линию связи в батарею Баканова. Он кивнул им на ходу и пошел дальше. Телефонисты заметили, что Земсков чем-то озабочен.

– Когда он приехал?
– спросил один.

– Сегодня, наверно. Сам на себя не похож, - ответил другой, - что-то есть, это факт.

Как только в землянке первой батареи был поставлен зеленый ящичек полевого телефона, дежурный телефонист соединил с батареей штаб полка. У аппарата был сам Будаков. Рядом с ним сидел Арсеньев, зажав зубами погашенную папиросу. Время, назначенное для залпа, миновало.

– Говорит тридцатый. Что случилось?
– спросил Будаков.

– Все в порядке, товарищ тридцать, - ответил Шацкий.

– Что случилось, спрашиваю!

Шацкому стало ясно, что Земсков еще не добрался до штаба. Ничего не поделаешь, придется сказать.

– Товарищ тридцать! Капитан Земсков запретил концерт.

– Вы что, спятили? При чем тут Земсков? Кто смеет отменять приказ?

Арсеньев стоял посреди комнаты в том хорошо известном его состоянии, когда ярость уже поднялась до краев и вот-вот хлынет наружу. Будаков встал и официально доложил:

– Товарищ гвардии капитан третьего ранга, первая батарея первого дивизиона вести огонь отказывается. Ваш приказ отменил Земсков. Он только что прибыл в часть.

Кроме Арсеньева, Будакова и дежурного телефониста, в штабе находились начальник боепитания Ропак, бывший командир третьего дивизиона Пономарев, назначенный недавно первым помощником начальника штаба полка, и прибывший на его место капитан Ермольченко. Временно он исполнял обязанности Земскова.

Все были поражены тем, что они услышали. В штабе воцарилась такая тишина, какая бывает, когда упавший поблизости снаряд почему-то не взорвался и все ждут, что вот-вот раздастся взрыв Арсеньев поднялся, бросил папиросу и тут же вынул из портсигара другую. Будаков наклонился к нему, подал зажженную спичку и сказал тихо, но так, что слышно было всем: