Пахучий разреженный воздух ударял в голову молодой женщине, подобно легкому вину, слишком торопливо выпитому, горбатые ангелы леса приманивали ее к себе, обольщая, - она забывала на время о своем высоком положении, об осуждающе подобранных узких губах аббата Бодо; Евпраксии хотелось хотя бы на короткий срок вырвать Конрада из его самоуглубленности, но тут же она вспоминала про аббата и про императорский сан, приходилось довольствоваться тем, что стала брать с собой легкую и послушную Вильтруд; девушка понимала и чувствовала каждое движение души своей повелительницы, чистые-чистые глаза излучали ясность, успокаивали Евпраксию, насылали на нее благословенное забвенье, и впрямь бывало, что молодая женщина наконец переставала помнить о чем-нибудь, кроме цветов, задумчиво собирала их, и они как бы ластились к ней, сами собой вырастали там, где она останавливалась; ей достаточно было провести ладонью по шелковистой траве - и уже проглядывало белое, красное, синее, желтое, и она гладила темные головки цветов, словно детские головки, и словно сама врастала в цветы. Ее пальцы, волосы, все тело превращалось в душистый цветок, Евпраксия с радостью осталась бы такой навеки, но только кто ж поймет это ее желанье и кто с ним согласится? Чеберяйчики? Но не могли же они подать голос в этакую даль, за Гигантские горы.

Император, если бы даже и оказался рядом с нею на этом цветущем лугу, остался бы безмерно чужим и далеким. В душу не влезешь, коль тебя выселили оттуда; вход туда запрещен. Может, приняла бы в душу свою юного Конрада. Он напоминал ее самое, слабую Евпраксию, но, оторванный навсегда от корней живой жизни, как сумел бы постичь он ее тяготенье к истокам, основам, глубинам этой жизни, к главному назначенью женщины, к хмельности земной, к сплетенью курчавой листвы, прорастанью корней, вспышками росы? Женщине в двадцать лет естественно сменить звезды на шепот, а Конрад стремился к звездам не просто в небе, но и в живой жизни, и в себе самом; он витал в каких-то иных мирах, мертвенно-выдуманных, вызванных болезненным воображением, что, наверное, с малых лет возбуждалось пустым экстазом молитв, полных громких, неукоренных слов и потому особенно страшных, обращенные к неустойчивому сердцу, такие слова губили его, приводили к самоуничтожению.

Конрад возрождался в каменных сумерках веронских церквей и, наоборот, терялся в щедром свете природы, откровенно скучал, почти с таким же осуждением, как и аббат Бодо, поглядывал на детские развлечения Евпраксии, не мог ни понять их, ни простить. Ее душа жаждала свободы, но разве свобода в том, чтоб бегать по траве подобно дикой серне?

И когда возвращались они во дворец и кони влачили в стременах убитое время, Конрад с горячностью, близкой к исступлению, пытался открыть Евпраксии истинное назначение истинного человека. "Есть дворец, построенный из чудесного алмаза, несравненной красоты и чистоты. Дворец этот в нашей душе, мы можем войти в него, но путь долог и тяжел. Нужно пройти семь обителей, семь ступеней молитвы. Первая обитель самая легкая, ибо достигается устной молитвой. Вторая - обитель молитвы мысленной, речь внутренняя заменяет внешнюю. Молитва созерцательная обозначает третью ступень. Там от души требуется много любить, не думая. Молитва успокоения вводит в четвертую обитель. Душа уже ничего не дает, она только получает. Истина появляется неожиданно и внезапно. Цветы едва раскрыли чашечки, разлили первые запахи. В шестой обители, в молитве восторга, достигается полное забвенье себя, экстаз. Слышишь, но даже малейшее движение невозможно. Седьмая обитель - парение ума. Это уже по ту сторону экстаза. Божество похоже на чистый и необыкновенно прозрачный алмаз, намного больший, нежели видимый мир. А когда после всего этого возвращаешься на землю, снова становишься подобным маленькому ослику на пастбище..."

– Куррадо, - ласково говорила ему Евпраксия, - вам нездоровится, Куррадо. Вспомните хотя бы, что вас нарекли германским королем.

– Меня гнетут грубость и наглая сила телесной жизни, - жаловался Конрад.

Он был странным, но с ним Евпраксия чувствовала себя лучше, теперь она могла бороться против одиночества и если и не видела ничего впереди, то довольствовалась хоть тем, что имела. Пыталась допытываться у Вильтруд, что она думает о молодом короле, но девушка пугливо прятала глаза.

– Разве я смею, ваше величество!

– А если я прикажу тебе?

– И тогда не осмелюсь.

– Вспомни, что ты дочь рыцаря. Каждый рыцарь может стать и королем, и даже императором, как дед императора Генриха.

– Я же всего только дочь павшего на войне воина.

Эта девчонка не выносила тяжести прямых вопросов и ответов. Евпраксия отступалась.

Императору стало известно о дружбе между женой и сыном. Он призвал Конрада к себе, тот не подчинился. Остался в Вероне, продолжал ездить с Евпраксией и надлежащей свитой то в горы, то к озеру Бенако, то в церкви и аббатства, и молодая женщина была благодарна этому болезненному и чуточку странному Куррадо за его уважительность, за то, что из всех мужчин мира он единственный дарил ей пусть не совсем обычную, но человеческую привязанность. Женщина создана для глаз и прикосновений. Ей чудились прикосновения самые грубые и безжалостные, так почему ж она должна была отказаться хотя бы от взглядов? А Куррадо глядел на нее восхищенно. И получалось, что даже этого иногда достаточно для счастья.

Вот тогда и прибыл в Верону император, прибыл без предупреждений и, видно, надолго, со всем своим многочисленным двором, окруженный любимчиками, наперсниками, прислужниками и шутами-придурками, но сразу же среди всех отмечен был новый приближенный, даже не приближенный, как, скажем, издавна всем привычный Заубуш, а будто прилипший к Генриху, потому как нигде не расставался с императором, тенью стоял позади него, весь в черном, без всяких украшений, без какого бы то ни было оружия, высокий, худой - просвечивают кости, а на впалых щеках отблески некоего пламени адского и взоры тоже горящие. Человек этот владел всеми возможными языками, что уже само по себе выдавало в нем пройдоху. Имел наглость вмешиваться в любые разговоры императора, даже в его разговор с женой, из чего сделали вывод, что влияние этого человека на Генриха не имеет пределов. Поздней выяснили, что и в Верону император приехал понукаемый этим человеком; по крайней мере, так поняла приезд Евпраксия.

Конечно, прежде всего император встретился с императрицей. После приличествующих приветствий Генрих не удержался и довольно отчетливо намекнул, что прибыл сюда по совету одного своего весьма ценного друга и помощника. Евпраксия промолчала. Сказать ему, что следовало бы руководствоваться собственными побуждениями? Но зачем? Между ними умерло все "собственное", и дважды умерло - вторично со смертью сына.

– Меня известили, что вы развлекаетесь тут с королем Конрадом? прямо и грубо спросил Генрих.

– Мы посещали церкви.

– Ну да, на озере Бенако!

– Там на острове есть церковь. Она принадлежит сразу трем епископам: веронскому, тридентскому и брешианскому.

– Надеюсь, они все втроем встретили вас?

– К сожалению, их никто не предупредил.

– Для чего у вас тогда исповедник, аббат Бодо?

– Чтобы исповедовать меня, ваше величество. Разве у вас нет своего исповедника?

Через день император оглох. То ли настиг его обычный приступ болезни, то ли Генрих просто прикинулся глухим, чтоб поиздеваться над Евпраксией.