Шрифт:
– Что это?
– спросили мы матросов.
Темная, громадная куча чего-то? Дом? Судно? В полутьме никак нельзя было различить, что это такое. И только подойдя совсем близко, мы увидели громадное чудище. Это был мертвый кит. Я никогда не представляла себе животного такого размера! Мне казалось, что он был больше нашего ледокола!
– А вот и город Александровск!
– сказал кто-то из матросов.
– Где же он?!
Темные, облепленные ракушками, мрачные скалы у замерзших берегов Ледовитого океана, небольшой домик на берегу, несколько полуразрушенных необитаемых домов, и во всем городе один житель - ученый, заведующий биологической станцией.
Мы поговорили с ним, но он неохотно и резко отвечал на наши, как ему, вероятно, казалось, наивные вопросы: как он может жить здесь совсем один в этой полутьме? около этих мрачных скал? рядом с таким холодным бездушным океаном?
– "Бездушным"?
– ученый презрительно фыркнул.
– Да этот океан кишит жизнью!
– сказал он с презрительной улыбкой.
– Тюлени, моржи, киты...
По-видимому, он свыкся с этой жизнью и был счастлив. Здесь он был вдали от жестокой действительности, вдали от лжи, фальши и злобы людской.
Возвращаясь обратно в Петербург, что заняло четверо суток, мы остановились в Кандалакше на берегу Белого моря.
До революции Кандалакша снабжала Россию соленой рыбой: семгой, селедкой, сардинами. Но от многочисленных заводов, которые здесь ранее работали, остался лишь один.
– В прошлом году был громадный улов, - рассказывал нам местный житель, мы не знали, что делать со всей этой рыбой, и около восьмисот тысяч пудов сельдей испортились, и их пришлось выбросить.
– Но почему же?
И невольно мысли мои перенеслись в Москву, где по 8-10 часов стояли люди в хвостах, надеясь получить какие-нибудь продукты.
– Почему? Очень просто! Кадушек не было, не в чем было солить. И о чем эти товарищи там в Москве думают? Только бы...
Он хотел что-то еще сказать, но махнул рукой и замолчал.
Недалеко от Кандалакши наш поезд остановился. Мимо станции красноармейцы гнали группу оборванных, замерзших людей. Люди хотели остановиться, что-то сказать нам, но охранники грубо закричали на них. Страшно было смотреть на эти распухшие, посиневшие от холода лица, на выражение глубокого страдания на них. Люди с трудом передвигали ноги, обутые в разбухшие, стоптанные валенки или порыжевшие сапоги.
Позади, едва передвигая ноги, шел высокий худой священник с длинными волосами и в каком-то странном одеянии, не то рясе, не то длинном пальто. Казалось, что он вот-вот упадет. Больно сжалось сердце. Стало неловко, стыдно за свое благополучие, сытость, за свою относительную свободу.
– Марш, марш!
– опять заорал красноармеец.
– Не задерживайся! А вы чего глазеете?
– повернулся он к нам.
– Аль таких орлов не видали?
– И он грубо захохотал.
"Боже! Боже! За что? И кто они? Профессора, инженеры, ученые, бывшие буржуи?"
"Один живу, с Богом"
Летом 1929 года я отправилась в Ярославль и оттуда на пароходе вниз по Волге до Астрахани.
В Ярославле мне хотелось посмотреть старинные церкви и монастырь, построенный в XIII веке.
– Какой монастырь?
– спросила женщина, которую я просила указать мне дорогу.
– Опоздали, голубушка, разрушили монастырь, нет его больше!
– Что вам здесь надо? Чего вы здесь не видали?
– грубо спросил меня мужчина, собиравший в кучи ломаный кирпич.
– Думала монастырь посмотреть...
– Монастырь?
– И мужчина презрительно захохотал.
– Монастырь... Вот ваш монастырь, - и он указал на кучу мусора посреди двора, - вот тут дом был, в этом доме фабрику валенок хотели устроить, да и это не сумели. Теперь на кирпич сломали... А какой монастырь был! Живо жалко!
Он безнадежно махнул рукой и отвернулся.
Садимся на пароход.
– Дайте я понесу вам вещи ваши...
– Что вы, батюшка, как это можно, да и тяжелые они!
Этот старенький священник садился на тот же пароход, шедший вниз по Волге. Пожилая женщина, покрытая черным платочком, несла его вещи.
Пароход отчалил, а мы стояли на палубе и смотрели, как постепенно удалялся Ярославль. Пыль, грязь, разрушения уже не видны - перед нами расстилалась Волга во всем своем спокойном величии; и издалека Ярославль казался прекрасным.
– Я домой из Москвы еду, - сказал священник и глубоко вздохнул. Иверская-то, а? Иверская... разрушили!
– Да, я видела, - сказала я.