Иногда она пробовала говорить со мной на политические темы. Говорила она заученные фразы о советском рае, о развивающемся сознании пролетариата, о грядущей мировой революции. Мне было скучно, большей частью я молчала. Она радовалась, когда я не сдерживалась и отвечала.

Я посоветовала Дуне подать коммунистке прошение об освобождении. Жалко было глядеть на это несчастное, безобидное, кроткое создание, томящееся неизвестно за что. Прошение написали, переписали, Дуня поставила крестик вместо подписи, кто-то за нее расписался, и стали ждать коммунистку.

Через несколько дней она пришла.

– За что арестована?
– спросила она, пробежав прошение глазами.

– Да хиба ж я знаю? Арестовали за что-то.

– Ну, ладно, давай, товарищ Дуня, твое прошение. Посмотрим, что можно будет сделать.

– Спасибо, милая барышня.

– Я не барышня, а товарищ. Вы, товарищ Дуня, в школу ходите?

– Хожу.

– Ну и прекрасно. Выйдете из школы грамотной сознательной гражданкой. Может быть, еще будете вместе с нами бороться за рабоче-крестьянскую власть, комиссаром будете...

Дуня смотрела на нее непонимающими наивными серыми глазами, но улыбалась, она была рада, что коммунистка взяла прошение.

– Такие у власти не бывают, - сказала я.

– Почему же это?
– обратилась ко мне коммунистка, как всегда жадная до споров.

– Честна слишком.

– То есть что вы хотите этим сказать?

– Ничего. Таким, как Дуня, место теперь в тюрьмах, в лагерях. У власти товарищи, гвардейские солдаты, с отстреленными указательными пальцами, грабители...

– Продолжайте, пожалуйста.

– ...грабители русской исконной старины.

Я вышла в соседнюю комнату, прикрыла дверь и быстро из-под изразца вытащила крест.

– Вот они, ваши честные работники из рядов пролетариата!
– сказала я, бросая на стол лоскутик с крестом.
– Вы когда-нибудь видели архиерейские одежды? Вот из этого комендант шьет платья своим женам, ограбляя монастырскую ризницу... Грабит заключенных, морит голодом, истязает...

Она слушала меня, широко раскрыв глаза, и вдруг вскочила:

– Дайте сюда.

Схватив лоскуток, она выбежала из комнаты.

Через некоторое время коменданта уволили. Я была спасена. Но староста была права: положение заключенных не улучшилось.

* * *

– Вставайте, Александра Львовна!

– А? Куда? Зачем?

Я открыла глаза, в комнате толпились кожаные куртки.

– Без разговоров! В театр.

– Почему так поздно? Я не хочу в театр, - пробормотала я.

– А вас и не спрашивают, гражданка, хотите вы или нет. Приказано.

– Обыск, - шепнула мне Александра Федоровна.

– Обыск? Опять? Почему же в театр?

– Ничего не знаю! Велено всем заключенным идти в театр. Лагерь оцеплен стражей.

– Что с собой брать? Деньги как?

– С собой берите, здесь все равно пропадут.

– А разве и здесь будут обыскивать?

– А как же? Затем и в театр всех загоняют, чтобы здесь дочиста перерыть...

"Как быть с дневником?
– думала я, торопливо одеваясь.
– Сжечь? Нет, жалко. Авось пронесет".

Выходим во двор, ярко освещенный факелами. Под деревьями между могильными памятниками вырисовываются кучки чекистов в остроконечных шапках. Они рассыпаны по всему лагерю. Шумят мотоциклетки, автомобили. Со всех сторон небольшими группами спешат заключенные в театр. В странном оцепенении, в полусне, я иду по двору. Мне кажется, что я никогда прежде не видела этого места, этих высоких деревьев, бросающих причудливые, нереальные тени, каменных глыб. "Должно быть, так в аду", - думала я.

Театр был также оцеплен стражей. Нас впустили внутрь. Нереальность исчезла. Здание было набито битком, арестованные всё прибывали.

На эстраде новый комендант и двое чекистов - женщина и мужчина. Женщина улыбалась. "Как она может?" - подумала я. Со сна ли, с перепугу или просто от холода многие заключенные дрожали.

Люди на эстраде сидели за столом, пересмеивались, что-то писали. А заключенные ждали два, может быть, три часа. Наконец стали вызывать. До меня очередь дошла только к утру.

– Толстая.

Сквозь толпу я протискалась на эстраду. Несколько вопросов - за что осуждены? чем занимаетесь, что у вас с собой? деньги? дайте сюда

Женщина быстрыми ловкими пальцами шарила по телу, щупала волосы, чулки, выворачивала карманы. Каждое ее движение вызывало дрожь отвращения, и надо было напрячь все члены, чтобы не отшвырнуть гадину.

У выхода из театра меня ждали товарищи по камере. Нас вывели во двор и повели в околоток, но не направо, где была больничка, а налево, в изоляционную для сифилитиков. Грязь, вместо постелей голые нары. Комната была полна. Женщины сидели. Уголовные ругались и сквернословили.