Когда во время ливней поднялась вода в Коннектикуте и часть города Миддлтаун была затоплена, весь лесной склад, где мы всегда покупали доски, был разрушен и строительный материал поплыл вниз по реке. Часть его выловили, но он почернел от воды и продавался за полцены. Мы этим и воспользовались.

Жалко было ликвидировать хозяйство, но все-таки мы,в конце концов решили продать всех кур, коров и ехать во Флориду. Марта, видя, что жизнь наша должна, по-видимому, перемениться, переехала жить к нашему влиятельному соседу Р.
– помогать больной миссис Р. по хозяйству. Полицейского пса Мики Марта брала с собой, Веста же ехала с нами.

Молодые курочки были очень удачны - тяжелые, широкие нью-хемпширы. В сентябре они уже начали нестись. Наши соседи очень их оценили, и они очень быстро распродавались.

Приезжал к нам старик, живший за Миддлтауном, он и раньше покупал у нас молодых кур и был ими очень доволен. На этот раз он решил купить у нас все, что оставалось, - несколько сот кур. Часть их он перевез сам, часть же я отвезла ему по его просьбе в нашем грузовичке.

Перетаскали клетки из машины, пересадили кур.

– А вы не зайдете ко мне в дом?
– спросил старик, когда мы кончили. Может быть, я могу вас чем-нибудь угостить?

Мне не хотелось заходить, но надо было сделать расчет, получить деньги, и я пошла.

На пороге я невольно остановилась. Боже мой! что это была за комната! "Гоголевский Плюшкин, - подумала я.
– Нет, диккенсовский Скрудж". Да и сам старик был похож на Скруджа, как его изображают в иллюстрациях Диккенса: худой, высокий, нос крючком, он все похохатывал и пресмешно приподнимал левый глаз, точно подмигивал, отчего брови становились треугольником. Волосы редкие, желтые от грязи и табачного дыма.

Наверное, комната эта была раньше гостиной, но теперь она была завалена хламом. Тут были и мешки, и картины в золоченых рамах, и старые негодные ведра, стоптанные башмаки, железо - половина комнаты была завалена этим хламом. Хозяин, по-видимому, привык к этой обстановке и не замечал ее.

– Можно вам предложить чашку чаю?

– Нет, нет, - сказала я немножко слишком поспешно.

– Стакан вина? Может быть, сидр?

– Нет, спасибо.
– Меня тошнило от одной мысли, что я могла бы здесь что-нибудь съесть или выпить. Мне хотелось только поскорее выскочить из этой грязи, из этого ужасного помещения, пропитанного затхлостью, пылью и табаком.

– Знаете, что я вам скажу?
– вдруг сказал старик, подмигнув, отчего обе брови поднялись треугольником.
– Ваша жизнь никуда не годится. No good.
– И помолчав: - Но и моя жизнь тоже no good.

– Да почему же?

– Ха, ха, ха, - вдруг разразился старичок звонким смехом.
– Вы, - сказал он и ткнул в меня пальцем с желтым, длинным и грязным ногтем, - вы - одна. Нельзя женщинам быть без мужчины. Я - один. Нельзя мужчине жить без женщины. No good!1 Давайте соединимся. У меня есть деньги... но я один, it's no good2.

Мне стало так противно, что я решительно встала.

– Давайте мне деньги за кур, - сказала я и, получив деньги, вылетела от него как ошпаренная. Больше кур я ему не возила.

Ферма постепенно пустела. Я никогда не думала, что так грустно будет разорять то, что мы сами с таким трудом создали! Особенно грустно было расставаться с животными.

Приехали люди за коровами. Поставили большой грузовик задом к пригорку, чтобы коровы могли взойти.

Они упирались, их хлестали. Коровы мычали, а я плакала.

– Не плачьте, - сказал мне покупатель, который купил коров с платежом в рассрочку, - будьте спокойны, я вам все уплачу на следующей неделе.

– Да я не о том, я знаю, что вы заплатите...

Старенький "стэйшен вагон" 1929 года был уже очень плох, почернел, шины потерлись, верх местами провалился. Нельзя было ехать на нем во Флориду. Я присмотрела в городе "стэйшен вагон" 1933 года, 8 цилиндров. Приплатила за него несколько сот долларов и поехала на нем домой. Проезжая мимо тюрьмы, у подножья горы, где жил шериф, я дала газу и лихо взяла гору. Параллельно со мной, не глядя по сторонам, опустив хвост, бежала дворняжка. Не успела я с ней поравняться, как она со страшной быстротой кинулась мне под колеса. Толчок. Я знала, что я ее задавила. Я наддала газу и через несколько минут была дома.

По телефону я вызвала шерифа.

– Как раз против тюрьмы, - сказала я, - я задавила собаку. Я не избегаю ответственности, но я не могла видеть страданий этой собаки. Очень прошу вас, пошлите кого-нибудь из ваших людей посмотреть. Если она ранена, я заплачу за ее лечение, если собака убита, я заплачу хозяину, сколько он потребует.

Через несколько минут шериф вызвал меня обратно.

– Мисс Толстой, - сказал он мне, - не беспокойтесь. Слава Богу, что собака убита, да, впрочем, я думаю, что она покончила самоубийством. Три дня назад умер ее 90-летний хозяин. И вот с тех пор она не ест, не пьет, все ищет хозяина и какая-то стала странная, точно ума лишилась. Хорошо, что вы ее задавили и что она околела сразу, без мучений.