Василий ничего не ответил и с места взял в галоп.

К Ефиму подошел Захар. Они, не сговариваясь, сели на бревно у конюшни. Захар протянул кисет.

– Нешто и вправду подымить с горя?
– сказал Ефим, почесав затылок. Давай подымлю.

Кое-как свернул цигарку, прикурил, закашлялся, бросил ее и затоптал лаптем.

– Нет, не впрок мне.

– Уехал Васятка?
– спросил Захар.

– Уехал, язви его корень.

Помолчали.

– Вот они как, по-новому-то, - неопределенно сказал Захар, вызывая на разговор Ефима.

– А как же ты хотел?
– зло ответил тот.
– В одном селе хороша, в другом еще лучше, а в городе - и подавно. Мы с тобой век прожили в Кривуше, нигде не бывали. Мне, примерно, лучше моей Авдотьи никто не встречался. А теперь на поездах за юбками гоняются. Тьфу!

– Да-а, - протянул Захар с тяжелым вздохом.
– Неужели не опомнится Васятка?
– И заискивающе посмотрел в глаза Ефима. Тот погладил свою реденькую бороденку и неопределенно пожал плечами.

2

Вечерняя заря еще догорала багровой полоской, а по небу уже плыла кособокая луна, не отставая от всадника. Тихий шелест ржи крался где-то совсем рядом.

Василий не подгонял Корноухого, тот сам торопился в знакомый хлев, где маленькие проворные руки молодой хозяйки будут щедро подсыпать овес и ласково трепать его длинную гриву.

Вот и поворот на проселок... Корноухий хорошо помнит эту узкую, заросшую дорожку, которая скоро сбежит вниз и упрется в плетень.

Василий придержал коня, вынул кисет, закурил.

Корноухий начал осторожно спускаться под гору. На серебристом фоне пруда черным силуэтом вырисовывался высокий тополь. Хутора пока не видно - он словно утонул в пруду...

Василий привык к этому зрелищу. Сейчас неожиданно дорогу преградит плетень, и тогда будет виден весь хутор. Но Василию нужен только амбар за плетнем, где на сеновале ждет его Соня.

Соскочил на землю, привязал повод к плетню. Тихо перелез. У двери амбара громко кашлянул.

– Кто это?
– испуганный спросонок голос Сони.

– Это я... Вася.

– Напугал-то, милый.
– За стеной захрустело и зашуршало сено.
– Я сейчас... сейчас.

И влажные горячие губы торопливо впились в его колючую щеку...

Корноухий долго ждал хозяина, мирно пощипывая траву, но не выдержал и дал о себе знать тихим ржанием.

– Ты что же бросил его у плетня?
– Соня оттолкнула Василия. Ступай, отведи к Зорьке и дай обоим овса. Там ведро стоит.

Василий уже в который раз почувствовал над собой обворожительную власть этой непонятной женщины и кинулся исполнять приказание.

А вернулся притихший, молчаливый.

– Ты что же Корноухого не завел к Зорьке?

Василий умоляюще взял ее за руку.

– Ты что молчишь?

Василий не ответил. Только мял и мял ее руку в своей.

– Ну, говори же, что ты в молчанки играешь? А-а... так, так. Приехал прощаться? Да? Успокойся, никуда я тебя не отпущу. Я тебя от смерти спасла, - значит, ты мой! Мой! Мой! Слышишь?
– И снова горячие руки обвили шею Василия, и снова задохнулся он от ее горячих ласк.

Но вдруг она притихла, задумалась, кусая сухую травинку. Набрала полную горсть его кудрей, долго теребила, гладила.

– Да... так вот и бывает: спишь, спишь, а просыпаться надо. Не хочешь, а надо. Кончился сон.
– Она привстала, отодвинулась.
– Только ты не переживай. Сохнуть не буду!
– И вдруг залилась веселым смехом.
– На кой ты мне леший сдался, женатик! Что я, не найду себе утешителя-отраду? Свистну только!

Василий схватил ее за руку:

– Прости, дорогая, прости! Ну что я могу сделать?

– И это все, что можешь выговорить?
– холодно-спокойно сказала она, освобождаясь из его рук.
– Зря стараешься! Мог бы до конца в молчанки играть. Я не поп - грехов не отпускаю. Сама грешить люблю и ни у кого прощения просить не стану.
– Злыми, быстрыми движениями натянула юбку, накинула кофту и сползла с сеновала.
– Пойдем, дорогой гостек, в дом. Угощу на дорожку, умаялся небось... А то и жена не признает! Да и посмотрим на свету друг дружке в глаза. Надолго вить прощаемся навсегда!

Открыла дверь и пошла, не оглядываясь, к избе. Василий долго сидел на пороге амбара, подавленный и разбитый, крутя цигарку за цигаркой. Совсем близко загорланили нахальным басом петухи, на краю хутора послышался призывный и громкий, как выстрел, щелчок пастушьего кнута. Заблеяли в хлеву овцы, глухо замычали коровы.

Василий раздавил цигарку, нахлобучил картуз почти на самые брови и двинулся к крыльцу.

Соня оглянулась на стук двери.

Улыбнулась миролюбиво, беззлобно: