А Вовка со своими шафрановыми щечками-яблочками все не температурил, а только бодро и неунывающе шмыгал носом. А если чихал, то, как бы, между прочим, и все равно с бойким хулиганистым задором.

А вот сама бабка Нина точь-в-точь вылитый Вовка, только что без румяных яблочков на щеках, то есть на их месте красовались другие, антоновские, слегка пожухлые, подвядшие, но все равно упругие, даже мясистые на любознательный взгляд мальчишки.

Да, я с удовольствием разглядывал взрослые, в особенности пожившие, пожилые лица. Пожившие лица почти всегда прелюбопытные и занимательные, с всякими складками, мешочками, бородавками, прожилками, изморщиненные, волосатые или в каких-то редких пегих перьях.

Я как бы попадал бесплатно в музей с одними портретами, - портретами поживших мудрых людей.

При таком беззастенчивом, бесплатном любовании я никогда не отожествлял эти многопожившие лица со своей будущей, через много-много лет физиономией, с этой гладко-розовой кругляхой, которую по утрам мне порою удавалось приметить в умывальном зеркале и, которая мне порою ужасно не нравилась: глуповата, бессмысленна, немужественна, вместо прически позорный огрызок, который называется солидно - чуб!

Чу-убчик, вот что это такое на моей обстриженной под "бокс" головушке, а уши... С подобными лопоушными украшениями на улицу показываться неприлично, а их приходится носить каждый божий день. Носить при девчонках, при Людке Ивановой.

Нет, лучше в это предательское зеркало не таращиться, а то, вновь узрев свои родимые лопушки, которые совсем ни к месту начинают полыхать пионерским костром, выдавая со всеми потрохами малолетнего хозяина, все его тайные влюбленные помыслы насчет Людки Ивановой...

А Людка выбражулисто круглит свои прекрасные серые глаза, отмахивает со своего чудной лепки лба густущий русый чуб, отмахивает своим чудным лично ее жестом: пальчиками обеих ручек, и что-то такое усмешливое говорит, почти пропевает мне, пойманному на месте тяжкого преступления: исподтишка любовался своей тайной избранницей, своей недотрогой Синеглазкой, недотрогой, исключительно для меня, конфузливого балбесика, позволяющего себе, своему неопытному подскакивающему сердчишку, лишь немо внимать издали, любоваться - и люто, до слезных спазм, ревновать.

Ревновать до помрачения в глазах...

Это когда Юрка Стенькин со своей приближенной гопкомпанией зазывали несколько безоглядных, легкомысленных (и Людку в том числе!) одноклассниц в нашу спальню и начинали предаваться похотливым суррогатным игрищам (черт его знает, какая такая похоть в восемь-девять годков, - так, хулиганистые, подражательные, ребячьи шалости).

Валили игриво и игристо повизгивающих девчушек на сиротские кровати в расписных покрывалах, задирали по-свойски платьишки казенные и лазили грязными пальцами (или делали вид, что непременно пролезут) куда-нибудь в трусишки для мужского изучения, чего там девчата ("девки") прячут-скрывают, - все-таки любопытно, а, пацаны? И чего они, дурочки, визжат, щекотно, что ли? Наверное, специально притворяются. Хотя все равно конфузно и самим любознательным, а поверженным Людкам и Катькам тоже конфузливо, но им всем странно интересно и волнительно участвовать в этих редких совместных щекотливых шалостях.

Я, если оказывался на эту несчастную для меня минуту в спальне, стеснительно оторопело замирал где-нибудь в дальнем углу и почему-то не решался уходить, но все равно потом, неторопливо, солидно собирался и, взросло-надуто усмехаясь на повизгивающую кучу-малу, уходил по своим делам.

Например, придумывал для себя рядовой подвиг: пробраться в столовку, выпросить что-нибудь вкусненькое у сердито-сердобольных поварих, на худой конец прихватить черную горбушку хлеба вместе с солонкой, а, взяв, сколько надобно соли, саму фарфоровую посудинку оставить где-нибудь на подоконнике: дежурный воспитатель подберет и отнесет обратно, а, раздобывши дольку чеснока, да натереть им поджаристую хрусткую корочку...

Случалось, раздобывал и ржаную краюху, и соль, и еще не окончательно усохшую желтую вяловатую чесночину и уединялся в чужой добропорядочной спальне, а лучше в умывальнике, на подоконнике с бесстрашным Пятнадцатилетним капитаном, или с веселым хулиганистым задирой Незнайкой, который чудесным образом брякнулся в жутковатый лунный город Давилон... А потом я наталкивался на любителя шашечных битв, и мы, все, напрочь позабыв, сражались до ужина.

Но все равно, засыпая на своей привычной казенной подушке, мои глаза вновь вызывали в моей ревнивой мальчишеской памяти скверные картинки, в которых бесцеремонно щупали, изучали мою тайную любовь, отличницу Людку Иванову.

Ставши окончательно взрослым балбесом, и, вглядываясь в эти волшебные детские зеркальные осколки, в которых натыкаешься на свою первую влюбленность, я пытаюсь с холодной усмешкой анализировать свою тогдашнюю непротивленческую позицию. И ведь чрезвычайно страдающую позицию - этакий маленький надутый мазохист, с рубиновыми "запрещающими" сигналами-лопухами на стриженой башке.

Спрашивается, с какой стати позволял себе этакую пассивную паскудность, - взял - и врезался в эту нечистую кучу-малу, понадавал тумаков увесистых - все-таки слыл пацаном не слабосильным, вторым силачом класса по праву считался, вполне мог и словом своим авторитетным приструнить не в меру вошедших в боевой задор-раж петушков-исследователей.