Может, он еще не понял.

–  Хочешь? - повторила она, поднимая гроздь.

–  Давай, - сказал Артамонов.

–  Возьми! - Нина отвела гроздь в сторону.

Артамонов вздохнул и признался:

–  Я ведь помню тебя еще в Ольгинской. Ты на свои деньги нанимала подводы для раненых.

–  Да, - сказала она.

–  Тогда я подумал: вот!... У тебя на руках умер маленький кадет... Такие, как ты, поддерживали нашу надежду... А сейчас - что? - спросил Артамонов с проникновенной суровостью.. - Я у тебя в батраках, а надежд никаких.

Ей стало досадно из-за его глупости. Неужели он собирался осуждать ее? За то, что она не опустилась до нищеты?

–  Ну бери же! - потребовала она, протягивая ему виноград. - Ты не батрак, мы с тобой первопоходники. Или ты разочаровался во мне?

Артамонов взял гроздь и бросил ее обратно в ящик..

–  Не надо так со мной, - попросил он. - Я могу вообразить Бог знает что. А если что взбредет мне в голову, меня не своротишь.

–  Да ты как мальчишка! - упрекнула Нина, улыбаясь ему.

Артамонов опустил глаза. Сквозь редкие пушистые волосы стало видно, что вся его голова краснеет.

"Мальчишка, мальчишка! - подумала Нина. - Он меня боится".

–  А что тебе может взбрести? - лукаво спросила она, подбочениваясь и выпячивая груди. - Ты робеешь?

–  Ты чужая, - неохотно сказал Артамонов.

Она с вызовом подняла руки к затылку откровенным отдающимся движением, потом медленно сбросила руки вниз и, отвернувшись, окликнула в дальней комнате Алима:

–  Виноград больно хорош, накинь-ка сотню.

Татарин ответил что-то непонятное.

–  Пойди, скажи ему, - велела Нина Артамонову.

Могла ли она преодолеть его робость, подобно тому, как когда-то соблазнила Виктора Игнатенкова, привязав его к себе? Но тогда Нина была другой.

И больше Артамонов не слышал от нее о вдовьем одиночестве.

Через день объявился Винтергауз с незнакомым мужчиной в кремовом чесучовом костюме и канотье.

Нина закрылась с ними. Они беседовали недолго, и британец согласился уплатить фунтами за рудник и усадьбу. Он говорил, что коньюнктура сейчас в пользу Нины, и поэтому он уступает.

Незнакомец (это был нотариус) поздравлял Нину с удачной сделкой и раскладывал на холщовой скатерти купчие документы.

Она тупо смотрела на золотой перстень на его мизинце, и ей мерещилось какое-то другое золотое кольцо, которое она когда-то видела на мизинце - у кого же?

Нина ощущала растерянность и досаду. Винтергауз покупал ее последнее, ее кровь.

–  Вы не верите удаче? - усмехнулся нотариус. - Позвольте, я взгляну на ваши бумаги.

Блеснул нотариусский перстень, чужие пальцы сжали ее собственность. "Не надо, - предостерег ее рассудительный голос. - Это враги. Где ты будешь жить, если продашь усадьбу?"

Но другой голос напомнил, что России больше нет и нельзя жить химерами.

Нина вспомнила, у кого видела золотое кольцо: у Корнилова. Бесстрашный генерал выплыл из прошлого, чтобы укорить ее, однако нагловатый стряпчий оттеснял его.

–  Хорошо, я продаю! - сказала Нина.

Из кожаной папки, где хранились ее бумаги, высовывался край фотокарточки. Родина слала Нине последнее напутствие.

Винтергауз, уловив ее замешательство, заторопился идти поскорее в контору, подписывать купчую и получать долгожданные фунты.

–  Да не убегу я! - насмешливо вымолвила Нина. - Или боитесь, что наши займут Донбассейн и я передумаю?

–  А если не займут? - бросил нотариус и быстрым движением выхватил из папки фотокарточку. - Позвольте полюбопытствовать?

Нина ударила его по руке. Фотография Петрусика взлетела над столом. Нотариус отшатнулся, крикнул:

–  Сумашедшая!

Винтергауз, покачивая головой, снисходительно похлопал его по спине, словно советовал утихнуть.

–  Поднимите, - велела Нина.

Нотариус подумал немного, затем развел руками.

–  Ну и темперамент!.. Я подчиняюсь, мадам! - сказал он, подняв фотокарточку с пола.

"Господи, до чего ты меня доводишь!" - мелькнуло у нее.

Надо было скорее кончать дело.

* * *

Вечером Нина уже была богатой. Она подарила пятьсот фунтов Артамонову, не зная, зачем это делает, просто жертвуя, как свечу поставила.

–  Откупаешься? - догадался штабс-капитан.

–  Я в Константинополь поеду, - сказала она. - Здесь ничего путного не будет.