Мы стороной обежали охваченные огнем бараки. Ланка, прячась от горячего, обжигающего воздуха уткнулась лицом матери в грудь. Всю дорогу мать с тревогой посматривала вперед, в сторону Сорока домиков, за которыми находилась наша улица. Вблизи дома она облегченно вздохнула и замедлила шаги. Наша окраина была нетронута бомбежкой.

Но завтра налет мог повториться, а у нас не было никакого убежища. Поэтому, зайдя во двор, мы первым делом взяли лопаты и, выбрав место немного в стороне от дома, под акацией, принялись рыть щель.

Немного спустя прибежал Шурка. Он и Юля с Валеркой весь налет переждали в бомбоубежище на Нижнем поселке.

– А из моих никто не приходил?
– спросил Шурка.

– Да нет пока, - сказала моя мать.
– Отец-то, наверно, на заводе еще, он же там в каком-то отряде. А вот Настенке пора бы приехать.
– Шуркина мать все лето работала на оборонительных рубежах и домой приезжала только по воскресеньям.
– Да ты не беспокойся, придут они. Пойдемте, я покормлю вас чем-нибудь. Пойдем, Саня.

Съев по куску соленой брынзы с хлебом, мы снова взялись за щель. Шурей сходил к себе домой за лопатой и помогал нам копать. Над поселком уже нависла ночь, но от зарева пожаров на дворе было светло. Когда окоп углубился настолько, что в нем можно было спрятаться, присев на корточки, мы накрыли половину его снятой с петель дверью. От сарая и присыпали сверху землей. Другую половин накрыть было нечем.

– Ничего, от осколков укрыться можно, - сказал я.

– Конечно, - согласилась мать.
– Все-таки укрытие. А от прямого попадания, видно, нигде не спрячешься.

– Прямое попадание бывает редко, - заметил Шура.

Ланка уже уснула, свернувшись у порога на материной фуфайке. Мать взяла ее на руки и унесла в дом, но скоро вернулась обратно и каким-то виноватым голосом спросила:

– Может, я постелю вам в сенцах на полу?

Я понял: она боялась, как бы ночью в доме нас не застала внезапная бомбежка, и ей казалось, что низком земляном полу в сенцах в таком случае будет менее опасно.

– Стели, - сказал я.

По одну сторону от меня положили Ланку, она и во сне продолжала держать зажатую кулачке пустую спичечную коробу с шуршащим в ней жуком. По другую сторону лег Шурка, его родители все не появились. Ланка мерно посапывала, а мы с Шуркой долго прислушивались к неясному гулу, доносившемуся с запада. По ночам мы слышали его уже вторую неделю.

Через открытую дверь был виден кусок неба, по которому, вспыхивая то в одном месте, то в другом, метались лучи прожекторов. Вот, словно нащупывая что-то, они собираются, перекрещиваются, и в месте пересечения вдруг четко обозначается летящий самолет.

– Смотри: поймали, - говорю я Шурке.

– А чего толку-то, - безразлично произносит мой друг.

И действительно, пойманный в пучок лучей самолет некоторое время продолжает лететь хорошо видимый, а потом по наклонной бросается вниз, и прожектора теряют его.

Наверно, я задремал, потому что не слышал, как Шурка встал, а сразу увидел его уже в проеме двери.

– Ты куда?

– Матуха пришла.

На дворе слышались голоса. Я вышел и сел на пороге. Тетя Настя рассказывала моей матери об ужасной бомбежке в центре города, куда она с оборонительных добралась на попутной машине, а потом чуть ли не через весь город шла домой пешком, потому что никакой транспорт в городе не ходит. Все трамвайные и железнодорожные линии разрушены. На улицах воронки и завалы. Везде пожары, которые нечем тушить.

– А сколько людей погибло"! С ума сойти!
– со стоном продолжала тетя Настя.
– Воскресенье ведь, кто в магазин, кто на базар пошел, на тревоги-то уж перестали и внимание обращать, а тут они вот тебе и налетели. Мы еще за городом видели, как они прямо тучей шли, стая за стаей. А к вокзалу подъехали - батюшки! Все порушено, все горит! В одном месте ребята какие-то, дружинники, наверно, вытаскивают из развалин мертвых и кладут их рядком на асфальт. Ты представляешь? Целые ряды мертвых! Ужас! Ужас!
– восклицала тетя Настя.

– А у нас на фабрике старика убило, - сказала мать.
– На эстакаде стоял, дежурил.

Женщины постояли еще, вздыхая и недоумевая, где же это Иван Андреевич. Затем перекинулись на моего отца.

– Нет ли от него каких известий?
– спросила тетя Настя.

– Нет ничего. Уж не знаю, что и думать, - сказала мать.

Прожектора опять поймали немецкого разведчика. И опять освещенный крестообразный силуэт его мелькнул и исчез в темноте.

Тетя Настя и Шурка ушли к себе, а мать еще долго сиротливо стояла посреди двора. Ее фигура в белой кофе и белой косынке на фоне багрового зарева казалась темной. И очень одинокой.