— Самир…

— А? — спросил он.

— Самир… я тебя обманула. Я приехала сюда не в командировку и никакой сумочки и паспорта не теряла, а через три часа я лечу обратно, в Москву. Молчи! Прошу тебя, не говори ничего. Все, что ты скажешь — не главное. Все неважно. Я сейчас поеду. Прошу тебя об одном, не надо меня провожать. Ладно? Так будет лучше. Тем более, что дождь на улице…

— Как ты можешь, Таня? Я обязательно провожу, и вообще, ерунда какая получается! Как это? Останься хоть на несколько дней. Это же несерьезно в конце концов…

Она молча смотрела на него, на то, как он возмущается, размахивает руками, доказывая, что она неправа, что ей следует остаться. Молча слушала и когда он выдохся, иссяк, умолк и тишину опять заполнили крохотные трупики секунд, сыпавшиеся сверху, из тяжелых старинных часов, она вдруг тихо попросила:

— Самир, поцелуй меня.

Он подошел к ней вплотную, и тут, словно пелена, словно завеса, долгое время застилавшая глаза ему, упала вдруг, и он увидел, как она беззащитна и слаба, как неприспособлена для этой жизни, словно маленький и печальный южный зверек, занесенный в суровую тундру, и что всякий может ее обидеть, и будут обижать, пока не покроется твердой скорлупкой нежное сердечко печального зверька, одинокого, растерявшегося… Все внутри у него задохнулось, сжалось, облилось жалостью, он крепко обнял ее, будто желая защитить от всего злого на земле, будто ей угрожала большая опасность, и только он мог уберечь ее, спасти, вырвать из замыкающейся медленно и неостановимо вокруг нее ужасающей опасности. Он, внезапно прикоснувшийся к далеким воспоминаниям, озаренный и согретый воспоминаниями прошедших дней, канувших в бездну черную, счастливых часов с ней, жадно целовал ее лицо, мокрые от дождя волосы, руки, будто таким образом сам мог стать чуточку лучше, чуточку выносимее, чем он есть, невыносимый, безвольный, тщеславный и эгоистичный; а она, сотрясаясь от долго сдерживаемых рыданий, плача по бесполезной, без радости прожитой молодости, которая уже почти проходит, плача, прижавшись лицом к его мокрому плащу, теперь вдруг ясно ощутила, как ненавидит его, себя, эти часы наверху, эту квартиру, его работу, тщеславие и суету. Как бы мы были счастливы, пульсировало в отяжелевшей голове ее, как бы мы были счастливы, думала она, рыдая, и вся жизнь ее без него казалась долгим дурным сном; без просыпу равнодушно просмотрела она весь этот шестилетний сон и вся жизнь теперь стала для нее впустую потраченным, непрожитым временем.

— Вся жизнь!.. Вся жизнь!.. — рыдала она, прижавшись к его груди, и дальше этих двух слов не могла говорить, захлебываясь в рыданиях, не хватало сил сказать, что вся жизнь ее пошла насмарку из-за этой проклятой любви, что вся жизнь ее- все эти шесть лет и еще два года, когда они любили друг друга, — была прекрасна и счастлива.

— Успокойся, милая, не надо, успокойся, милая, — приговаривал он тихо, словно была она маленьким ребенком.

Она скоро взяла себя в руки, отстранила его, прошла в ванную и долго не выходила, приводя себя в порядок, а когда вышла, трудно было предположить, что минут двадцать назад она рыдала и тушь с ресниц ее была размазана по лицу, и она по-детски шмыгала носом.

Он подошел к ней.

— Ты меня не провожай, — сказала она устало, но твердо.

— Таня, ну подумай, что за глупость ты говоришь! Ну почему?

— Я тебя прошу, — сказала она чуть охрипшим голосом, - не провожай, — и совсем уже шепотом добавила. — Мне будет еще хуже. Не надо…

Он не ответил. Она взяла свой саквояж и подошла к входной двери, обернулась к нему, все так же молча стоявшему в прихожей под часами.

— Не удивляйся, что прошло шесть лет и я приехала…

— Я не удивляюсь, — сказал он.

— Может, я приеду еще через шесть лет…

— Ты можешь приезжать, когда захочешь, Таня, — сказал он.

— Прощай, — сказала она.

Дверь захлопнулась за ней, он вздрогнул, и вдруг ясно ощутил, как жизнь, словно, песок, просачивается сквозь пальцы.

Он подошел к окну и увидел, как она садится в такси на противоположной стороне улицы. Машина тронулась с места, и очень скоро ее красные огоньки растаяли за пеленой дождя.

В квартире после нее оставался слабый запах духов! Он прижался лбом к прохладному стеклу окна.

Был воскресный вечер, половина девятого.

Если вы остались наедине со своим прошлым, с тяжело отсчитывающими время часами, с тающими запахами женщины, возникшей из далеких дней, чтобы покинуть вас в сентябрьское воскресенье в половине девятого вечера, можете считать, что судьба щелкнула вас по носу. Ясное дело, ну…