— Я восхищен вашими работами. Особенно мне нравится серия фотографий иранских женщин, — мягко промолвил он. — Вам принести шампанского?

— Спасибо, не надо, — ответила она. — Пожалуйста, извините. — С этими словами она взяла бокал розового шампанского с подноса официанта, проходившего мимо, и направилась вслед за Джейн в толпу гостей посередине террасы.

— Этот Декстер, с которым ты меня только что познакомила… Кажется, я его где-то видела, — сказала Энн.

— А-а, Декстер. Он играет в поло. У него восхитительный дар оказываться в нужное время в нужном месте и с нужными людьми. Он всегда окружен таким ореолом восхищения, за которым его и не рассмотреть. — Она немного подумала, взяла с тарелки несколько виноградных ягод, фаршированных мягким сыром, и продолжила:

— Но я слышала, что в постели он невероятен. Женщины с ним становятся просто ненасытными!

— Ну конечно. Мне сейчас только нового любовника недоставало! — рассмеялась Энн.

— Давай-ка возьмем тарелку с едой, пойдем наверх и поболтаем без посторонних. Все эти гости…

Они словно треснувшие пластинки. Все это приятно, но иногда начинает надоедать. Оригинальность, моя дорогая, как мы обе знаем, не поощряется в том мире, в котором мы живем, — продолжала Джейн своим хорошо поставленным сценическим шепотом, в то время как они направлялись к лестнице, ведущей на второй этаж, словно дети, с позором изгнанные в свою комнату с вечеринки взрослых за плохое поведение.

Декстер Портино, прислонившись к каминной полке прямо под семейным портретом Уитбернов, принял свою излюбленную позу — позу наблюдателя.

Сверкающие хрустальные бокалы и многоцветие вечерних дамских туалетов придавали всему происходящему вид феерии, брызжущей и искрящейся весельем. А может быть, дело вовсе не в этом? Может быть, дело в той девушке, с которой он только что познакомился? На его красивом лице, мягком и жестком одновременно, появилась легкая улыбка.

Утреннее солнце наконец полностью показалось из-за горизонта, осветив сквозь слабую дымку чистое, безоблачное небо.

Декстер лежал в своей огромной кровати, спинки которой были отделаны резными украшениями в виде цветов и обтянуты ситцем. Перед ним стоял большой плетеный поднос с завтраком, состоящим из английского чая, стакана свежевыжатого грейпфрутового сока, очень тонкого тоста и тарелочки со свеженарезанным лимоном. В маленькой хрустальной вазочке на подносе стоял цветок красного гибискуса. Сбоку на подносе лежала пачка газет — «Нью-Йорк тайме», «Уолл-Стрит джорнал», несколько журналов по промышленности и «Палм-Бич дейли ньюс», из которой можно было узнать обо всем, происходящем в городе. На другой стороне подноса лежали финансовые отчеты его фирм и отчет частного детектива, которому он поручил навести справки об Энн.

Декстер никак не мог забыть того ощущения, которое он испытал, когда его впервые познакомили с Энн. Это было какое-то смутное и всепоглощающее чувство, перераставшее в ясное и четкое влечение. Она взглянула на него с какой-то королевской высоты взглядом, в котором сквозили нетронутая чистота и гордость. Он был просто ошарашен, когда она медленно подняла свои зеленые глаза, затененные длинными ресницами, и посмотрела на него. В этих глазах читались безразличие и… интерес.

Декстер внимательно изучил фотографию Энн, сделанную в прошлом месяце во время посещения ею Музея современного искусства в Нью-Йорке, и фотографии с ее персональной выставки в галерее «Нортон арт», проходившей в Палм-Бич год назад.

Кажется, все известные люди города посетили эту выставку. Декстер пил чай и размышлял не без удивления. Почему? Ведь каждый, кто впервые появлялся в Палм-Бич, вызывал в обществе настороженность, был без вины в чем-нибудь да виноват. Но эту девушку приняли безоговорочно. К отчету частного детектива прилагались ее родословная, график выставок на весь следующий год, кассеты с записями всех ее интервью, список всех мероприятий, которые она в Последнее время посещала, список лиц, с которыми она беседовала на этих мероприятиях, список тем, которые она затрагивала в разговорах с подругами, имелись даже сведения, что она собирала фарфоровые статуэтки. В заключение отчета говорилось, что в настоящее время Энн находится в Париже.

Декстер еще раз всмотрелся в фотографии. В своей жизни он встречал множество красивых женщин, но это лицо, которое он увидел несколько недель назад, так и стояло у него перед глазами. Чистые и гордые черты в обрамлении светлых волос и пронзительный, уверенный взгляд ее зеленых глаз снова поразили его, когда он просматривал фотографии.

Совершенно внезапно, словно неожиданная вспышка молнии в момент уединения и размышлений, на него нахлынули давно забытые воспоминания о детстве, и он, словно отражение в зеркале, увидел самого себя в подростковом возрасте — с более темным, чем у товарищей, цветом кожи и глаз и одетым неподобающим случаю образом.

Декстер родился во Франкфурте. Его отцом был Биллем Шмидт, германский генерал, а матерью — Роза Портино — состоятельная аргентинка. В детстве он учился в привилегированной английской школе, но когда ему исполнилось тринадцать лет, началась война, отец спешно забрал его из школы и отправил вместе с матерью в Буэнос-Айрес. Он боялся, что из-за смуглой кожи и черных волос их могут принять за евреев. Они сменили фамилию на девичью фамилию матери, а Декстеру было строжайше запрещено даже упоминать о Германии. Все, что после этого он слышал об отце, было лишь то, что после поражения Германии в войне его отца судили и приговорили к смертной казни как военного преступника.