– Но ведь для торгового общества нужны деньги, папа, - возразила панна Изабелла, чуть заметно пожимая плечами.

– Поэтому-то я позволяю продать дом; правда, на уплату долгов пойдет тысяч шестьдесят, но все-таки мне останется не менее сорока тысяч.

– Тетка говорила, что за дом никто не даст больше шестидесяти тысяч.

– Ах, тетка!..
– возмутился пан Томаш.
– Она всегда говорит то, что может огорчить или унизить. Шестьдесят тысяч дает Кшешовская, а эта мещанка готова утопить нас в ложке воды... Тетя ей, конечно, поддакивает, потому что дело идет о моем доме, о моем положении...

Он раскраснелся и засопел, но, не желая сердиться при дочери, поцеловал ее в голову и пошел к себе в кабинет.

"А может быть, отец прав?
– думала панна Изабелла.
– Может быть, он в самом деле практичнее, чем это кажется тем, кто его так строго осуждает? Ведь он первый распознал этого... Вокульского... Однако что за грубиян? Не приехал в Лазенки, хотя председательша, наверное, известила его. Впрочем, может быть, оно и к лучшему: хорошо бы мы выглядели, если б кто-нибудь нас встретил на прогулке с галантерейным купцом!"

Несколько дней подряд панна Изабелла поминутно слышала о Вокульском. В гостиных его имя не сходило с уст. Предводитель клялся, что Вокульский, наверное, происходит из старинного рода, а барон, великий знаток мужской красоты (он полдня проводил перед зеркалом), твердил, что Вокульский "весьма... весьма"... Граф Саноцкий держал пари, что он единственный разумный человек в стране, граф Литинский провозглашал, что этот коммерсант принадлежит к типу английских промышленников, а князь потирал руки и с улыбкою восклицал: "Ага!"

Даже Охоцкий, навестив однажды панну Изабеллу, рассказал ей, что гулял с Вокульским в Лазенках.

– О чем же вы говорили?
– спросила она с удивлением.
– Ведь не о летательных же машинах?

– О!
– задумчиво пробормотал кузен.
– Вокульский, пожалуй, единственный человек в Варшаве, с которым можно об этом говорить. Это фигура...

"Единственный разумный... единственный коммерсант... единственный, кто может разговаривать с Охоцким, - думала панна Изабелла.
– Так кто же он наконец? Ах! Уже знаю..."

Она решила, что разгадала Вокульского. Это честолюбивый спекулянт, который, для того чтобы проникнуть в высший свет, задумал жениться на ней, обедневшей дворянке славного рода. С этой же целью он добивался расположения ее отца, графини-тетки и всей аристократии. Однако, убедившись, что ему удается и без нее втереться в общество, он вдруг остыл... и даже не явился в Лазенки!

"Поздравляю, - думала она.
– У него есть все, чтобы сделать карьеру: он недурен собой, способен, энергичен, а главное - нахал и подлец... Как он смел притворяться, что влюблен в меня, а потом с такой легкостью... право, эти выскочки опережают нас даже в лицемерии. Вот негодяй!.."

В порыве негодования она хотела даже предупредить Миколая, чтобы он никогда не пускал Вокульского на порог гостиной... В крайнем случае - в отцовский кабинет, если придет по делу. Но, вспомнив, что Вокульский не напрашивался к ним в гости, вспыхнула от стыда.

В это время она узнала от пани Мелитон, что барон Кшешовский снова повздорил с женой и что баронесса купила у него лошадь за восемьсот рублей, но, наверное, возвратит ее, потому что скоро скачки, а барон поставил на лошадь большие деньги.

– Может быть, супруги даже помирятся по этому случаю, - заметила пани Мелитон.

– Ах, чего бы я ни дала, лишь бы барон не получил этой лошади и проиграл свои ставки!..
– воскликнула панна Изабелла.

А через несколько дней панна Флорентина под большим секретом сказала ей, что барон своей лошади не получит, так как ее приобрел Вокульский.

Дело хранилось еще в строгой тайне, и, придя в гости к тетке, панна Изабелла застала графиню и председательшу за горячим обсуждением вопроса как бы примирить супругов Кшешовских с помощью упомянутой кобылы.

– Ничего не выйдет, - со смехом вмешалась панна Изабелла.
– Барон своей лошади не получит.

– Хочешь пари?
– холодно спросила графиня.

– С удовольствием, тетушка, на ваш сапфировый браслет...

Пари состоялось, поэтому-то и графиня и панна Изабелла проявляли такой интерес к скачкам.

Был момент, когда панна Изабелла испугалась: ей сказали, что барон предлагает Вокульскому четыреста рублей отступного и что граф Литинский взялся уладить между ними дело. В гостиных даже перешептывались, что не ради денег, а ради графа Вокульский должен будет пойти на уступку. И тогда панна Изабелла сказала себе: