– Сними, - грубовато приказал Очерет, пошуршал в бороде, - як упокойница...
– И добавил более мягко, заметив покорность: - Як саван...

Понаблюдав с удовольствием, засветившимся в его небольших, глубоко вдавленных под надбровья глазах, за тем, как Катерина, снимая через голову рубаху, постепенно обнажала свое белое, сильное тело, Очерет принялся стягивать сапоги, покряхтывая и наклоняясь так, что надвое переламывался его стан.

– А ты приварил себе жира, Очерет, - заметила Катерина.

– Де ж его скинешь, лежишь в схроне, як кабан в закуте.

Очерет справился с сапогами, оглядел подошвы, потом размотал портянки и, ступая по полу широкими ступнями, отнес сапоги и портянки к печке.

– Правду кажуть, що Бугай солдата зварив в казане?
– лениво спросила Катерина.

Очерет быстро обернулся, оборвал ее резко:

– Брехню слушаешь?
– И спросил: - Кто сбрехав?

– Мало ли кто...
– Катерина знала, чем грозит гнев батька.
– Я забула, и ты забудь...

Больное место ковырнула Катерина: Очерет и сам никак не мог выбросить из головы дикое происшествие, так и стояла перед глазами жуткая картина, хоть глаза выколи. Каждому понятно, не на пользу им такая изуверская жестокость. Прослышат энкеведисты, бум поднимут: газеты, листки, митинги, радио. Такой случай разве утаишь - как воду в решите не удержишь. Только пока, до поры до времени, надо заткнуть глотки.

– Танцюра?
– спросил Очерет.

– Да выкинь на шлях под колеса свои думки... Иди до мене, Очерет.

Она не знала ни его настоящего имени, ни фамилии, таков был закон подполья, только п с е в д о. Поэтому звала, как и все остальные, по кличке.

Очерет еще раз проверил оружие, перевесил его поближе к кровати, раздевшись, не снимая исподнего, перебрался к стенке, чтобы и оружие было рядом и зазноба под правой рукой, так было привычней...

А потом пошел деловой разговор. Ни ей, а тем более ему, не казался противоестественным такой крутой переход. Нежности остались позади, ласковые слова были забыты, пришли другие - жестокие, бесчеловечные. Катерина сообщала Очерету сведения, полученные от завербованных ею женщин.

Катерина сообщила, что мотострелковый полк, проводивший большой прочес, ушел из района.

– Ну, давай дальше.

– Выставили еще одну линейную заставу. Ну, ты знаешь.

– Знаю, проход хотят закрыть. Дальше.

– А дальше сам знаешь.
– Катерина откинулась на подушках, достала из-под подушки зеркальце, оглядела лицо, шею.
– Опять двадцать пять за рыбу гроши.
– Капризно ударила его по голове ладошкой.

– За що?
– мягко спросил Очерет.

– Наробыв синяков. Що я буду казать сусидам?

– А ты ничего не кажи. Закрой кофтой.

– Так вот же, дурень, у самого уха.

– Ну? Перевела на синяки, а дело?

– Дело такое.
– Катерина спрятала зеркало, отодвинулась, чтобы лучше рассмотреть любовника. Борода старила его и отчуждала. Катерина помнила его выбритого, чистенького, в шевровых сапогах. Потом появились усы щеткой, выросли, завились на кончиках, а вот уже и борода, как у апостола. Повернется, если свет упадет, блеснет среброниточка, на голове еще больше. А ему сколько? Тридцать пять есть или нет? Ну, на сколько он ее старше? На десять?
– Приехала к командиру отряда Бахтину жена. Из Львова. Молодая, кажуть, ничего себе...

– Диты есть?
– заинтересовался Очерет.

– Есть диты, мальчик и девочка, остались во Львове.

– Пожалиты треба.
– Очерет ухмыльнулся, и незаметно судорога дернула его щеку, так случалось всегда при излишнем волнении, контузия от кинутой в схрон гранаты.
– Диты - дуже добре.

– Дитей тут нема, а жинка е, - повторила Катерина.

– Що рекомендуешь?

– То дело твое, а не мое. У лошади голова бильше.

– Лошадь я?

– Жеребчик.
– Катерина приласкалась к нему, спрыгнула с кровати, прошлепала босыми ногами по чисто вымытым половицам к святому углу, дунула на лампаду. И, вернувшись, бросилась к нему на грудь.
– Дывиться на мене божья маты, Очерет. Стыдно.

Глава третья

Село Повалюха, где жила Катерина, лежало вдалеке от военных операций пограничников и армейских частей, присланных командованием 4-го Украинского фронта не столько для действий против разрозненных и распыленных банд украинских буржуазных националистов, сколько для охраны мирной, развивающейся после освобождения жизни.

Но злодеи, гнусные политиканы, именующие себя друзьями украинского народа, пытались жестокостью и обманом повернуть историю вспять, вернуть помещиков и капиталистов.