Господу нужны не только чтецы, но и плотники. Даже дворникам и прачкам найдется дело в Новом Иерусалиме. Они выметут пыль из-под ног разбойников, помилованных в день Страшного Суда, и до бела отмоют их одежды. Они уже там, и ждут нас.

Святые - небесные квартирьеры.

Стрекоза сидит на моем плече, я смотрю как она дышит. Будь я фотограф, что продает свое зрение, я бы сделал портрет стрекозы, но я не помню, кем я был.

Складки на коже Клена говорят о морозах и весеннем пожаре. На моей ладони линии тоже переплелись, образовав знак огня. Теперь, наверное, в руке можно кипятить чай.

Уплотнения в ветре тоже говорят. Клен затихает. Свет, ветер, запах реки образуют над нами прозрачную пирамиду, на вершине которой - Ангел.

...........................................................................

.......................................

Я открыл для приветствия рот, и ветер загудел во мне, как в пустой бутылке.

Мне стало страшно от ощущения своей пустоты.

Я знаю, что смерть нигде меня не поджидает. Мы неразлучны с нею, путешествуем вдвоем, и каждый пронзительный пейзаж, неожиданное событие или физиологическое состояние, я привык оценивать по пригодности слияния с ней. Что если бы здесь и сейчас я умер, было бы это красиво, прилично, или, по моим заслугам и прегрешениям, можно поискать другие места.

Еще в Кэмбридже, когда я увидел Ангела впервые, мне стало понятно, что это высшее достижение жизни. Акме. То есть, если тогда умереть не случилось, то случится сейчас.

Тревоги, составляющие мою повседневную жизнь, в сравнении с тем могучим чувством, что настигло меня на Корабельном поле, выглядели жалко и несерьёзно. Подобно тому, как в крайних своих проявлениях сходятся жар и холод, этот страх был почти что радостью, он стал больше тела, не вмещался в сознание. Так боится душа.

То есть, речь идет уже не о смерти, а о том, что за нею следует.

Ангел сделал шаг и плавно скатился по грани пирамиды.

Он находился в отдалении и улыбался, глядя, как я быстро крещусь, стоя на коленях, на корнях Клена.

Ангел тоже перекрестился, прошептал благодарственную молитву. Хозяин поля наконец-то вернулся домой.

Он жестом приказал мне приблизиться. Я повиновался. Ангел обнял меня и сверху покрыл, как епитрахилью, крылом. Его дыхание было чистым и ароматным. Он ничего не сказал, но в голове моей сами собой загорелись четыре слова: Больше ничего не бойся.

И я успокоился. Закрыл глаза и увидел сон:

Моя сестра Марина стоит в воде по пояс, машет мне рукой и с каждым движением все глубже погружается, пока не исчезает совсем. От нее остаётся лишь чистый прозрачный голос, что существует теперь сам по себе, и поет, подражая жаворонку:

Полечу на небо, полечу на небо,

Схвачу Бога за бороду,

Юли-юли-юли-юли,

Юли-юлю.

Когда я проснулся, жаворонок из сна порхал перед самым моим лицом, едва не задевая его крыльями. На листе лопуха у Клена лежали лиловые персики, еще сохранившие нездешние ароматы. Должно быть, пока я спал, Ангел наведался в какой-то сад на Востоке. Я разломил персик и понял, что голоден.

Я сидел, опершись спиною о Клен, ел фрукты, грелся на солнышке, и от мысли, что Ангел невидимо где-то рядом, стало совсем хорошо. Как в утробе матери, как в теплой июньской луже, где жизнь существует в той же полноте, что и на Пятый день, когда вода воскишела кишением.

Я был собой, но понимал, что во мне происходит перемена. Я слышал запах мыши под землей, видел ее нору на глубине полуметра, где корни трав цеплялись за влажные камни. Я вдруг понял, что не все растения отбрасывают на поле тень, и не все тени происходят от солнечного света. Я мог упереться рукой в ствол дерева и войти в него, не оставив ни царапины на коре, ни трещины в массиве.

И, что самое примечательное - эти новые свойства сообщили мне скорее слабость, чем силу. Я ощутил невесомость тела, ненужность движения, и в голове, заглушая скользкие мысли, вертелась птичья Маринина песенка.

Хотя что, в сущности, изменилось? И до появления Ангела я знал, что мы живем среди бесплотных сил. В стволах моих глаз - специальный ограничитель, чтобы нескромно не касаться невидимых при внезапном выстреле из-под ресниц.

Муравей ползет по моей руке. Большого и целого - меня - он не видит. Я могу раздавить его, могу - предложить косточку от персика.

Трава на покосе ничего не знает о косаре.

Многие люди прикасались к Господу, сами не ведая об этом.

В небесах, скорее всего, свободного места гораздо меньше, чем в море или на земле.

Но невидимое должно оставаться невидимым, а тайное - тайным. Нельзя ловить прикосновения крыльев в майском ветре, в кленовых листьях - нельзя читать. Сокрытое - сокрыто нам на пользу, и тот, кто ловит Ангелов на серебро, поймает свою смерть. И все же ещё не родился человек, который не слышал бы музыки Сфер, а тот, с кем не случалось чуда - беспамятен и неблагодарен.