Агбал, не пропустивший ни слова из произнесенных отцом, молчал, и это молчание смутило Пирхума. Жрец взял сына за локоть и произнес проникновенным голосом:

– Но если твое мужество несовершенно, если ты в душе колеблешься, то откажись, и я пойму тебя, сын мой...

Агбал улыбнулся смущенно, словно чувствовал за собой вину.

– Отец, я выполню твое поручение. Закрой свое сердце перед недоверием к сыну...

Пирхум привлек к своей груди юношу. Несколько мгновений стояли они, прижавшись друг к другу под неотрывным и жутким взглядом Мардука. Неудержимое время торопило их: скоро, лишь только спадет полуденная жара, тамкары покинут город.

Жители Мемфиса поднимали из руин свой древний город, разрушенный воинами Азии, разъяренными оказанным им сопротивлением. Огонь, рожденный горящим "мидийским маслом" ["мидийское масло" - нефть], которое перебрасывалось через городские стены в глиняных горшках с помощью дальнобойных метательных орудий, с трудом находил себе пищу в обороняющейся столице, где не было деревянных строений, - по воле богов на берегах Нила, зажатого, со всех сторон сыпучими песками пустыни, лесов нет, и египтяне снаряжали за древесиной далекие и дорогостоящие морские экспедиции. И все же жилища бедняков сильно пострадали в дни осады и скоротечного штурма, - их плоские крыши, крытые связками сухого, изъеденного древоточцами, тростника, вспыхивали мгновенно, разбрасывая во все стороны быстрогаснущие искры. От восхода и до захода солнца с трудолюбием муравьев месили мемфисцы тяжелую, липкую глину, резали серпами и сушили на илистом берегу новые охапки тростника - благо его было в изобилии. Медленно, но неотвратимо восстанавливал Мемфис свой прежний, до нашествия, облик.

Персидский гарнизон не чинил особых препятствий жителям покоренной столицы.

Изнурительная, не прерываемая ни на один час работа подвигалась к концу; лишь кое-где, в основном на окраинах, были видны следы полыхавшего недавно пожара, и словно взывали к мщению заброшенные очаги тех мемфисцев, кто, оставив семью на произвол переменчивой судьбы и милость сородичей, ушел из города, чтобы влиться в ряды воинов Амиртея, продолжавшего сопротивление иноземцам. Дома их ждали своей очереди: восстановив свои, соседи примутся и за эти жилища, чтобы сюда могли вернуться жены и дети не пожелавшие стать рабами и гнуть свою спину на персов. И когда ожил рынок, наполнился многоголосым шумом, жизнь города вошла, казалось, в свое прежнее русло.

Владыка персов и мидян, чтобы не стеснять своим присутствием и многочиленной свитой фараона Псамметиха, признавшего поражение и принесшего торжественную клятву в вечной покорности, расположился со своим окружением в военном лагере, выстроенном еще во время осады Мемфиса. Здесь Камбиз устраивал торжественные смотры своим полчищам, здесь принимал богатые дары номархов [номарх - владетель нома (области) Египта] Верхнего и Нижнего Египта, здесь держал военный совет со своими поседевшими в битвах полководцами.

Еще недавно переполненный неуемной энергией, уделявший сну не более пяти часов в сутки, владыка персов и мидян занемог, казалось, никому не ведомой болезнью. Еще какой-то месяц назад его можно было встретить в любой час суток во всех уголках раскинувшегося вдоль берега Нила огромного лагеря, и часовые, знакомые с повадками грозного царя, зорко всматривались в темь южной ночи, прислушиваясь к малейшим шорохам - даже полевая мышь не проскользнула бы незамеченной мимо них.

Но в последние дни, вернувшись из закончившегося неожиданной катастрофой эфиопского похода, Камбиз превратил себя в добровольного узника своего роскошного алого шатра, подаренного владыке царем арабов; целыми сутками не выходил из него владыка, никого не желая видеть. Воины боялись потревожить его покой бряцаньем оружия или громким разговором, и в лагере царила тишина, необычная для такого большого скопления людей.

Камбиза словно подменили.

Любимый сын своей матери, наследник престола, в первую очередь благодаря ее интригам, Камбиз с детства привык к тому, что любая его прихоть исполнялась немедленно всеми родными и угодливыми слугами. Он до сих пор не научился считаться с обстоятельствами, порою труднопреодолимыми, и лишь недавно столкнулся с неудачами, с крушением своих замыслов - больших и малых.

Видимо, Ахурамазда отвернулся от своего любимца!

Так успешно начавшийся египетский поход грозил закончиться гибелью всего войска! От отборной армии, отправившейся вместе с ним в далекую Эфиопию, осталась лишь меньшая половина, вынужденная вернуться с полпути. Исхудавшие, изнуренные, съевшие всех вьючных животных, оставившие в песках Юга свое испытанное в многочисленных сражениях оружие, бородатые персы в своих грязных отрепьях походили скорее на одичалую толпу безумных, нежели на мужественных воинов, чьи грозные клинки из голубого металла обратили в постыдное бегство армию фараона. Инар со своим сыном Амиртеем, ливийцы, возглавившие сопротивление и утвердившиеся в заболоченной части Нила, успешно противостояли царским полководцам, и те никак не могли пробиться в дельту полноводной реки. Не только воины-одиночки, но и целые отряды непокорившихся египтян пробирались к Инару с Амиртеем; накопив достаточно сил, не пожелавшие признать персидского господства могут запереть единственный выход из этой страны, и тогда все войско завоевателей ждет бесславный конец.

И оно уже таяло с каждым днем, как слиток олова, брошенный в огнедышащую пасть раскаленного горна: вчера вечером докатилась до царского шатра жуткая весть о том, что пятидесятитысячное войско, отправленное на запад против аммониев, не приславших дани в знак покорности, исчезло в безжизненной пустыне, погребенное песками. Там, где горели костры расположившихся на ночной отдых персов, неожиданно сорвавшийся ураган нагромоздил огромные песчаные барханы, высоте которых позавидовали бы неподвластные быстротекущему времени пирамиды.

Теперь лишь одна треть двинувшегося некогда на Египет войска осталась при Камбизе...

Но больше всего тревожило владыку отсутствие вестей от Прексаспа, которого послал он убить брата своего, Бардию, посмевшего помышлять о троне, плести нити заговора в то время, когда Камбиз преодолевал тяготы походов и смотрел в глаза опасностям, покоряя новые и новые народы ради непреходящей славы Персиды и рода Ахеменидов.

Поэтому Бардия должен был умереть, и ни капли жалости и братской любви не осталось в сердце Камбиза.