Ревизоры из охотничьего общества не раз пытались словить его, да не тут-то было. Не на такого нарвались. Как-то провел он их трижды по тем же следам, трижды поднимал все те же выводки, заходя то с одной, то с другой, то с третьей стороны. Работу признали отличной, а за увеличение поголовья зверей, водоплавающей и боровой птицы даже дважды премировали и награждали почетной грамотой.

А сколько лесу ушло через его руки! Не сосчитать. Разве мог Ковригин подозревать егеря, с которым не одна раскупорена бутылка, не одна съедена убитая дичина!

Буравлев! Тоже силенок не хватило... Ну, поймал с лесом. А дальше что? Зря только топал ножонками в Луково... Ну, вызвали в сельсовет, штраф наложили, но доказать толком не доказали. Пожурил на всякий случай председатель... Такова у него должность... Дал слово. Слова не деньги, их не пересчитаешь...

А душонка поначалу в пятки ушла. Чем черт не шутит! Ну и жизнь наступила! Как здесь не вспомнишь былое...

"Вот он, этот штраф!" - ухмыльнулся Шевлюгин, потрясая мешком.

Из березняка на просеку вышел огромный лось. "Буян!..
– узнал его Шевлюгин.
– Зря не прихватил ружье..."

Лось остановился и, повернув голову, продолговатыми, будто две спелые сливы, глазами уставился на стоящего у сосны человека. Охотничья страсть обожгла сердце Шевлюгину. Он поднял кулак и погрозил им зверю:

– У-у-у, рогатый черт! Попробуй попадись мне в другой раз...

Буян, расталкивая сытыми боками молодую поросль, спокойно, как хозяин, направился к чаще.

3

К Милючихиной избе Шевлюгин крался задами, по-волчьи оглядываясь по сторонам. В закатный час Ольховка еще жила обычной трудовой жизнью. Перекликались люди. От амбаров слышался шум сортировок. На просохшем пригорке ребятишки с визгом гоняли мяч.

Шевлюгин, никем не замеченный, пробрался во двор к Милючихе, а оттуда, вытерев о голик сапоги, в сени. У порога в избу положил мешок со шкурками, разделся.

Милючиха возилась у печи, стоя к нему спиной и наливая что-то в большую пузатую бутыль. Толстая коса спадала до пояса, подчеркивая статность еще девичьей фигуры.

– Дверь надо закрывать, хозяйка!
– с нарочитой грубоватостью заметил Шевлюгин.

Милючиха вздрогнула. Из рук выскользнула, грохнулась бутыль. По полу разводьями растеклась пахучая, мутноватая жидкость.

– Откуда тебя принесло вдруг?
– пересилив страх, сказала она.
– Ну и напугал, леший! Все из-за тебя... бутыль разбила, - и улыбнулась.
– Ну, здравствуй, Матвей!.. Что не вовремя заявился?

– На тебя посмотреть, красавицу, - ухмыльнулся Шевлюгин.
– Вот ты какая, и глаз не оторвешь!..

– Так уж и не оторвешь?
– Милючиха подбоченилась и расплылась румянцем.
– Кому теперь мы, бабы, нужны? Девками хоть пруд пруди.

Шевлюгин усмехнулся. Кто-кто, а он-то знал цену этой женщине... Когда-то в Ольховке была не из последних. Совсем молодой овдовела. Муж был старше на два десятка лет. Детьми ее не наградил, зато оставил в наследство новую, рубленную из выдержанного сосняка пятистенку, кое-какое хозяйство и немалую сумму денег. Если верить злым языкам, то будто в смерти мужа повинна сама Милючиха. Поначалу вдова к себе на ночь принимала холостых парней. Но, убедившись в том, что пользы от них мало, присмотрелась к старому знакомому мужа. К Шевлюгину.

Крепкий, с житейским опытом, он вполне устраивал ее.

– Ты одна троих девок стоишь.
– Шевлюгин вытряхивал на лавку из мешка шкурки.

– Так уж и троих?
– Милючиха, увидев горку сыромятных шкурок, весело шагнула к чисто выскребленной лавке.
– Когда же ты их столько сумел?

– Кто долго спит - тот с пустым брюхом сидит, - отшутился довольный Шевлюгин.
– Товар - первый сорт. Хоть сейчас королеве шубу шей.
– И, как заправский торговец, брал первую попавшуюся шкурку, тряс ее перед лицом Милючихи, легонько проводил встречь шерсти рукой.
– Видела, ни один волосок не выпадает.

– В этом деле я верю только себе, - Милючиха придирчиво стала осматривать шкурку за шкуркой.

Сопя, Шевлюгин следил за движениями ее рук.

– Деньги на кон, - коротко бросил он, когда Милючиха закончила осмотр.

– А если у меня нет, тогда как?
– кокетливо повела она плечом.

Брови Шевлюгина сомкнулись.

– Ну, не трави баланду, - грубо оборвал.
– Это мы потом, а сейчас дело.

– Смотри ты, строгий какой!
– вскинув гордо голову, Милючиха вышла в другую половину избы. Вернулась она с пачкой денег.
– Ободрал ты меня, Матвей, как липку в лесу.

– Тебя обдерешь!..
– многозначительно улыбнулся Шевлюгин, пряча в боковой карман пиджака деньги. Когда карман был застегнут и для прочности заколот булавкой, он подобрел: - Теперь можно кое-что покрепче принять. Может, найдешь?

– Ради чего бы? Нынче вроде не праздник.

– Не праздник, у кого денег нет, кому не подносят да у кого такой милашки нет, - и он притянул ее к себе, подхватив за талию, посадил на колени.

Милючиха не протестовала.

– Не рановато, Матвей? Закат-то вон еще как чадит. Подождать бы.