– Куда собралась в такую рань?

– Уезжаю, Степан Степанович.

– Куда же это?

– Дорогой решу. А пока ничего не могу сказать. Заходите почаще к отцу моему. Трудно ему будет одному...
– Наташа опустила голову.

– Понятно. Совсем, значит?

– Совсем.

С куста тихо и плавно на землю слетел одинокий пожелтевший листочек. Ветер подхватил его и понес вдоль непротоптанной тропинки. Ковригин и Наташа молча следили, как он, перекатываясь, барахтался в пожухлой от солнца траве - маленький, крошечный листочек. Вскоре он исчез совсем. Где и когда найдет он себе пристанище? Может быть, ветер без конца будет носить его по неведомым тропинкам. И Наташа невольно сравнила себя с этим одиноким листочком.

Далеко во все стороны уходили холмистые поля и перелески, скрываясь за темной полоской горизонта.

– А все-таки листочек где-нибудь остановится, - первой нарушила молчание Наташа.

– Обязательно остановится. Белый свет велик, - отозвался Ковригин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

1

Кончилась для Маковеева спокойная жизнь в лесхозе. После конфликта с Буравлевым где-то там, в глубине сердца, точил червячок. Что скажут о нем в области, когда узнают, что на бюро райкома партии приокский лесничий доказал свою правоту. А тут еще эта статья в газете!.. Только и слышишь разговоры о ней. А название-то какое придумал: "Грустная песня приокского леса". Грустная ли? А вот ему, Маковееву, грустно. Он даже готов заплакать хоть сейчас. А утром - еще одна неожиданность. Позвонил телефон. Маковеев снял трубку и услышал надтреснутый голос начальника областного управления.

– Здорово, путаник!
– насмешливо сказал он.
– Ну и подвел ты меня! Зарезал без ножа. Только что вызывал к себе секретарь обкома Андрей Андреевич. Буравлев-то, оказывается, шуму наделал на всю область. Ты читал его статью?

У Маковеева заледенело сердце: "Заварила Маша кашу... А теперь вот расхлебывай. Зачем я поверил этому Жезлову? Поверил его дутому авторитету..."

Ничем не оправданная обида на Буравлева завладела Маковеевым. Положив телефонную трубку на рычаг аппарата, он зажал голову руками и долго сидел неподвижно. Почему так несправедлива жизнь? У одних идет, как по накатанной дороге. А тут ухаб за ухабом. Того и гляди, вылетишь из седла. Кто виноват? Буравлев? А может?..

И для себя ответил: черт знает, кто виноват. Но как быть теперь?.. Немедленно надо ехать в областное управление, пока еще есть время.

Маковеев вызвал Лилю. Она тревожным взглядом смотрела на него.

– Ты что так смотришь?
– нетерпеливо заерзав на стуле, спросил он.

– Хотела поговорить с тобой...
– не досказав своей мысли до конца, Лиля засмущалась, опустила глаза.

Маковеев сразу понял, в чем дело. Он откинулся на спинку кресла и, сдерживая себя, с расстановкой сказал:

– Я очень тороплюсь сейчас. Мне надо успеть на поезд. Понимаешь? Потом поговорим.
– Он щелкнул замком кожаной папки, поднялся.

– Потом будет поздно, - вскочила со стула Лиля.
– Ты за последнее время даже слушать не хочешь!..

Маковеев поморщился, будто от зубной боли, присел снова за стол и, сделав выжидательную позу, сказал:

– Говори, коли так срочно.

– У нас будет ребенок.

Маковеев порылся в кармане, вытащил пачку денег и, бросив их на стол, спросил:

– Хватит? Будь умница. А приеду, обо всем с тобой договоримся.

И Маковеев почувствовал, как к потной шее прилипла рубашка.

2

За окном поезда мелькали темные улицы, освещенные огнями домов. Вагон мягко покачивало. Где-то в соседнем купе однообразно, в лад движению, лязгала незакрепленная пряжка опущенной верхней полки. Маковеев прислушивался, как перестукивались на стыках рельсов колеса. И ему казалось, они предупреждающе спрашивали его: "Зачем едешь? Зачем едешь?.." И от этого Маковееву было как-то не по себе. Чтобы заглушить тревожное чувство, он прилег, не раздеваясь, на диван и, включив настольную лампу, принялся за книгу. Но внимание его было так рассеяно, что в сознании не осмысливалось ни одно прочитанное слово. Только в мозгу, словно невидимыми молоточками, отстукивали все те же слова: "Зачем едешь? Зачем едешь?.." "А на самом деле, зачем еду?" - неожиданно задал он себе вопрос и не смог найти на него ответа.

Он закрыл глаза и задумался. За стенкой все так же однообразно побрякивала пряжка, четко и громко переговаривались колеса. Напротив посапывал сосед. Не успел Маковеев отвести от лица книгу, как на него уставились глубокие, темные и живые, полные внимания и интереса к нему, глаза соседа. Перекинув ногу на ногу, неторопливо, словно задабривая, спросил:

– Кажется, мы с вами встречались? Директор лесхоза... если не ошибаюсь?

Застигнутый врасплох Маковеев смутился:

– Возможно. Город наш небольшой, но запомнить всех пока не сумел.

– А что вы читаете?
– сосед мельком заглянул в книгу. Не похоже было, чтоб это его интересовало, и спросил он лишь для того, чтобы разговориться.

– Да вот, - раскрыв книгу, ответил Маковеев, - Леонов.

– Да-а, "Русский лес", - протянул сосед и вздохнул.
– Велик он, наш русский лес!.. Нет ему ни конца, ни края.
– Он, потерев ладонью лоб, пожаловался: - Только не всегда бережем мы его. На Ромашовской даче у нас был сосновый бор. Не бор, а загляденье. И нет его... Одни только пенышки чернеют, да еще кое-где кустики торчат...