У Фёдора Ильича, как у всех в родове, глаз на человека острый. Посмотрел на парня - и сразу понял, что он всё чего-то пыжится, всё тянется за кого-то сойти.

Назвался Кригером. Ну, Кригер так Кригер. Не всё ли равно, с кем бочки разгружать?

Тут Фёдор Ильич надоумился, что, пока у них суд да дело - катеру простой. А время дорого. И к брату ещё поспеть надо.

– Вот что, браток, - обратился Сегедин к мотористу.
– Я тут пока сторожу помогу бочки до склада поднять, а ты дуй себе на Пятнадцатый. Вернёшься прямо к Северному причалу. А я тут закончу - и туда прямо через перешеек. Трёх километров не будет.

На Пятнадцатый - под оказию что-нибудь всегда найдётся - Подопригора велел завезти батареи для рации. Моториста-то одного он как раз наказывал не отпускать - но не пропьёт же тот аккумулятор за пять миль?

Моторист пожал плечами и скинул швартов с бревна.

– Накладную, накладную не забудь у него подписать! И расписку пусть выдаст, - прокричал Фёдор Ильич сквозь усилившееся тарахтенье двигателя.

Моторист, почти не глядя на Сегедина, сделал рукою: мол, не учи учёного и закрутил штурвальным колесом.

– Ну, давай, товарищ Кригер, - обернулся к сторожу Фёдор Ильич.
– Две тыщи литров - плёвое дело.

Кригер что-то не заторопился.

– Вот, значит, к кому я в товарищи попал, - медленно проговорил он, разгибаясь и взглядом давя.
– Большая честь для простого сидельца.

Трудный, - сделал Фёдор Ильич ещё одну отметину. На таких он ещё на флоте насмотрелся. Когда был командиром отделения, они и карасями покоя не давали, а уж как загодкуют - гаси свет. Однако управлялся.

– Я, следовательно, товарищ Кригер, а ты - товарищ Сегедин, - тянул своё Одиннадцатый, и глаз уже не прятал. Голос у него был какой-то скучный. Уж не псих ли?
– А мы с тобой, кстати говоря, заочно знакомы. Уже ровно неделю. Ты всё интересуешься, как я ночевал.

Тут Фёдор Ильич вспомнил. Столько всего за эту неделю наслоилось, что и из памяти вон. Это тот самый новичок, который четвертого числа заступил. На еврея не похож, но вряд ли и немец. Совсем не такой, каким его Фёдор Ильич представлял. Но что-то сходное той мимолётной догадке и в голосе, и в глазах проглядывает. Зачем он только всё ломается? Парень из себя видный и, похоже, не дурак. Почему-то на Лопатке оказался.

Однако бочки не ждали. Десять штук хоть и немного, однако от причала до склада докати.

– Как ночевал - это у меня присловье такое, - сколько мог дружелюбнее пояснил Сегедин.
– Давай: я одну, ты другую - и на кат.

Сказано - сделано.

Бочку свою Фёдор Ильич докатил до ворот в момент. Нет, не убыла силушка! Что-то в груди кольнуло, но это ерунда. А у ворот порожек. Через него хорошо бы поднять вдвоём - Фёдор Ильич оглянулся, а этот Кригер на причале так истуканом и стоит. Смотрит исподлобья. Взгляд всё-таки тяжёлый, даже на расстоянии чувствуется. Фёдор Ильич на такие вещи чуток.

– Э-эй, - пустил сторожу Сегедин.
– Чего стоишь, как незастрахованный?

Ждать этого идола - до вечера не обернёшься. Эх, нерасторопа-Марьяныч: не догадался со снабженца матросика-другого выторговать. Да ему что, не своим горбом ворочает. Ну, где наша сила?

Надо бы Фёдору Ильичу бочку перевалить через порог осторожненько, сначала одним краем, потом другим, а он решил сам перед собой похвастать. Руки развёл и подними её на вес, все двести литров да с тарой.

И только он перенёс бочку через порог - словно ночною темнотой накрыла его волна такой боли, которой не мыслил он с самого дня своего рождения на свет.

* * *

После того, как прозаическая, но от того лишь более выпуклая в своём значении необходимой и случайной детали бочка с соляровым маслом загремела о бетон по одну сторону металлического порога, а Сегедин упал по другую, я остался стоять на причале, строгий и неподвижный. Не было нужды знать, сколь долго я так простоял. Я не регистрировал время, целиком отдавшись восприятию происшедшего. То, что произошло, произошло без моего участия, и в этом был новый пафос, который мне необходимо было постичь эстетически и осмыслить интеллектуально.

Наконец, я приблизился к телу, ступая плавно и торжественно. Каждый мой шаг по каменистому склону становился новым штрихом величественной картины. Такое переживание выпадает на долю самых одарённых натур лишь однажды.

Мне пришло было в голову попрать тело ногою, но чувство меры подсказало отказаться от этого акта как нарушавшего цельность минуты. Стоя над телом гордо и прямо, я смотрел на лицо, запечатлевая не столько в собственной своей, сколько в сверхличностной памяти его одновременно обострившиеся и распустившиеся черты, полуприкрытые глаза и бледность кожи. Сколь сладостно было это упразднение и новое обретение своего я в высшем! И как гармонично входили в это целое даже чуственно-материальные элементы: например, запах кала и мочи, исходивший от тела.