В правой руке у Кригера была кочерга: он как раз ковырял ею в раскрытой печке. Кочерга - опасное оружие у такого бойца. Она гнута из стального прута-десятки и закалена. Но сторож, очевидно, не спешил набрасываться на гостя. Уже не бегая глазами, а неподвижно глядя из-под бровей, он проговорил медленно:

– Неужто Фёдор Ильич?

Гость ощерился, и изо рта у него блеснул серебряный зуб.

– Люди Володей звали, - отозвался он очень обыкновенным голосом, совсем не похожим на басовое рокотание диспетчера.
– А что ж вы печку кирпичом не обложите? Лениво?

– Ни к чему, - сердито ответил Кригер и снова стал шуровать в печке. Он явно был недоволен тем, что явился к нему не тот, кого он ждал.

– Как это ни к чему?
– настаивал между тем Володя.
– И духоты бы поубавилось, и тепло бы держалось. Скоро белые мухи полетят - поколеете тут за фанерными стенками.

– Не беспокойся, не поколеем. Скажи - а как ты, собственно, сюда попал? Я не помню, чтобы ты стучался, как воспитанные люди.

Визитёр сипло засмеялся.

– Воспитанные люди... Так то люди - а ты меня спроси, кто я такой?

– Я догадываюсь. Глаза у тебя, впрочем, странные. Не глаза, а бельма.

– Ни хрена ты не догадываешься. Зовут меня Володя, а по фамилии Шмидт. Небось слыхал.

– Не слышал, - Кригер пожал плечами.
– Шмидтов много. А от тебя к тому же луком разит за версту.

– Эх, народец, - Шмидт вздохнул.
– Тридцати лет не прошло, а уж ни слуху, ни духу. Так вот и все вы сгинете - никто не вспомнит...

И, видя, что сторож не проявляет дальнейшего любопытства, гость продолжил:

– Меня тут на карьере бульдозер переехал. Я заснул в холодке, а бульдозерист, хрен ему в грызло, не заметил. С гусениц потом соскребали.

Кригер с минуту - и опять неподвижно - глядел на задавленного бульдозером. В темном его взгляде любопытства было немного, испуга еще меньше - но была густая и словно бы застарелая неприязнь.

– Пьян, наверное, был, - наконец проговорил он.

Шмидт, разочарованный отсутствием эффекта, покачал головою.

– Не-ет, паря. У нас в артели пить пили, но на работе - ни грамма. В два месяца раз, бывало, примем на грудь по литру, по другому - и снова пахать. А тогда день хороший был - уж такой хороший! Дай, думаю, прилягу. Лежу, гляжу на небо. По небу облака идут. Кучевые - к ясной погоде. Я и закемарил. Спали-то по три, по четыре часа в сутки, не больше. На карьере смена, потом дома строить, потом идти руду искать... Так я эти облака и запомнил. Ха! Старатель оскалился.
– Я тебе вот что скажу. Это только пока живешь, страшно, а на самом деле херня. Первый момент больно, да. Но тут же сразу и конец. Я только смеялся, когда они надо мной репы чесали. Всё им покоя не давало, что тельняшку не отодрать, так её вмололо. Так что ты не бойся, сторож.

– Я и не боюсь.

– Врёшь. Все боятся. Я и то: ножа не боялся, ствола не боялся, а помирать боялся.

– Это ничего не значит. Ты боялся, а я не боюсь. Я, к твоему сведению, не все.

Шмидт явно заинтересовался и стал пытливо всматриваться в сторожа. Наконец, откинулся к стене, щёлкнул узловатыми пальцами и усмехнулся с сожалением:

– Врёшь и не врёшь. Ты, мужик, не такой, как все. Это правда...

– Не надо называть меня мужик.

– Что так? Ты разве сидел?

– Нет.

– Так чего ж возбухаешь? Это на зоне быть мужиком западло, а на воле чего обидного? Нормальное слово.

– Может быть. Но тем не менее называть меня так нельзя.

– Ну, как хошь... А как по имени-то?

– Игорь.

– Замётано. Игорь так Игорь. А вообще я вот что тебе скажу: это сейчас ты Игорь, а я раньше был Володя. А помрёшь - и будешь ты не Игорь, и не мужик, а просто корм червям. Так что зря ерепенишься. Я, бывало, тоже...

Шмидт вздохнул. Кригер поморщился:

– Послушай, ты можешь на меня не дышать?

– Ладно-ладно, не буду. Я вообще-то не дышу, это так только, ради того, что в гости зашёл. Так от меня и несёт, как в последний день на воле... то бишь в живых. Ничего поделать не могу. Так я о чём? Ты, Игорь, конечно, в университетах учился и говоришь по-учёному, но вот насчёт не бояться - это ты соврал. Ещё как боишься. Побольше всякого прочего.

Кригер закрыл заслонку и аккуратно положил кочергу на прибитый к полу железный лист.

– Да будет тебе известно, Владимир, что я никого и ничего не боюсь. Меня многие боялись и боятся. А я нет. Точно так же я никому не позволяю называть меня лжецом.

Мертвец ещё поглядел. Зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью.

– Зачем попусту спорить? Помрёшь - поймёшь. А чего тебя сюда принесло, на эту Лопатку - такого образованного?

– Ты за моё образование не платил. А здесь я временно. Если хочешь, держу паузу. Мне, собственно, всё равно, где бы ни быть. Я странствующий эстет.

– Эстет. Хм. Смотри... Для вас, для живых, тут нехорошее место.

– Чем же оно нехорошо, позволь полюбопытствовать?

– Всем. Думаешь, хорошо, что ты тут сидишь и с мертвецом беседы разводишь?