– Может, хоть сейчас не будешь? Опять ты со своими идеями...
– Она поморщилась.
– Единственное, чего я хотела, - пожить по-человечески.

– Да откуда тебе знать, что это такое - по-человечески?..
– Но вдруг снизил тон и язвительно добавил: - А ты разве не по-человечески жила? Да ты жила, как заслужила. Ты детсадовский музработник средней паршивости. Чего ты хотела сверх того? В консерваторию?

– Ой, Семен, ты повторяешь одно и то же уже который год.

– Ах, ну да, ты денег хотела, достатка?

– Да, хотела!
– Она ответила с вызовом.

– Но с чего ты взяла, что я тебе такую жизнь должен был обеспечивать? Кто ты есть?..

– Ты совсем уже заболтался... Хотя бы сегодня...

– Ничего не заболтался. Твоя жадность утопила меня. И сама ты в ней утонула. Саранчовая жадность... Да, ты утопила мои идеи, личность мою утопила. Я твоим роботом-добытчиком стал.

– Много ты добыл, - кисло улыбнулась она.

– Ну, чего заслужила... А что ты вообразила? Надо же... Да ты хотя бы баба стоящая была, родила бы семерых детей. А то: "Ой, Семен, мне так плохо было рожать..." А в честь чего, в таком случае, я на тебя расходовался? Кто ты есть и что ты полезного сделала? То, что у тебя пара лишних юбок сгорела... Так это хорошо, тебе не положено столько юбок иметь.
– Ему хотелось, чтобы его боль проходила и сквозь нее раскаленно... да не как железо - что железо в сравнении со словами, - да, именно как слова, которые каленее железа. И он с горьким удовлетворением видел, что своего добился. Она ссутулилась и побледнела, но молчала, что было необычно, не по ее крикливым правилам. Он сам замолчал, он не смотрел на нее, незачем было смотреть, он и так хорошо знал, что глаза ее мокрые. Он закурил, а когда обернулся, увидел, что она, пожалуй, не приняла близко к сердцу ничего из того, что он наговорил, что, может быть, слушала его вполуха, она была даже не безучастна к нему - она уже не с ним была. И ему горько и обидно стало.

– Мы столько лет вместе...
– сказал он давно обдуманное, но приберегаемое.
– А получается, что всегда были чужими людьми.

Она, наверное, и этого не поняла или только сделала вид, что не поняла. Через пять минут уже положила свою ладонь на его.

– Пожалуйста, вон в том ларьке продают минералку, купи две бутылки, мне в дорогу. На пароходе вода такая мерзкая...

– Хорошо...
– Он ушел, купил две полиэтиленовые бутылки воды, а на обратном пути его затянули в компанию, сидевшую на больших влажных валунах. Знакомый по рыбалке - Юра Вердыш - прямо ухватился за рукав Бессонова.

– Семен, пойдем - за отъезд. Уезжаю я. С концами уезжаю.

Бессонов не пошел бы, но увидел, что она смотрит на него издали, и решил, что она подумает, будто не пошел из-за нее. Он подвернул к компании, присел. Ему налили стакан водки, он сказал:

– Бывай здоров, Юра, не вспоминай об островах плохо, будь они прокляты, - выпил и стал разламывать крабовую ногу - закусить, и уже невольно слушал человека в давно не стиранном джинсовом костюме, приобнимавшего худощавую длинноволосую женщину с темным стареющим лицом. Этот человек, не обращая внимания на окружающих, улыбался широким лицом, скорее, не от выпитого - наверное, добродушие было свойственно его природе. Без аккуратности стриженная бородка, сосульки вихров, мокро наметанные вокруг плеши, - в его неаккуратности было простодушие. Он сказал с удивлением то, о чем уже, наверное, не раз говорил до появления Бессонова:

– Я видел глаз тайфуна...

Теплая мелкая морось опять сплошной пылью повисла в воздухе: дождь - не дождь, и куда летит - вниз, вверх, - не поймешь. Лица привычных к мокряди пьяных людей словно покрылись испариной от небесной влаги. Рыбаку никто не ответил, он убрал руку с плеча подруги и даже чуть отодвинулся.

– Я видел глаз тайфуна!..

– Ну?..
– неопределенно ответил Бессонов.

И человек, широко заулыбавшись, торжественно прохрипел:

– А почему я тогда живой? Я не должен быть живой, а я все ж таки живой!
– Компания на секунду примолкла, и все взглянули на него.
– Кто видел глаз

тайфуна - тот не жилец...
– Он задумался.
– Нас мотало так...
– Взгляд его поблек, и люди вокруг вновь заговорили каждый свое. Он опять повернулся к Бессонову.
– Мотало так, что... прям...
– Он затряс руками, подыскивая слова, опухшее лицо утратило улыбку, покраснело.
– Штормюга!
– наконец выкрикнул он.
– И вдруг - ни ветринки...
– И он опять расслабился, лицо добродушно обмякло.
– Вокруг чернота, а над башкой небо - синее-синее, ну, прям... Глаз тайфуна.
– Он развел руки в стороны, но тут же взъярился, оскалился и бешено зарычал: - А потом вот так! Вот так!
– Теперь руки его будто что-то остервенело раздирали в клочья и разметывали.
– Вот так! Хр-ры!..
– Он взволнованно привстал и вновь сел, ненароком толкнув подругу и не заметив этого, удивленно покачал головой.
– Я видел глаз тайфуна и живой... Мэрээска голая, все лантухи посрывало в море, и со всей команды один Саша Пономарев погиб... Был парень на борту, а когда потом смотрим, нет его. Канул Саша...

– Помянем Сашу, - спокойно сказал Бессонов и поднял стакан.

А через некоторое время он вернулся к жене, видел издали рыбака в джинсовом костюме и думал, что после короткого сидения вместе, даже не узнав имен друг друга, они в следующий раз уже поздороваются, как хорошие знакомые, - так было принято.

Теплоход "Ольга Андровская" опоздал на три часа, и когда вошел в бухту, нависая над водой черным корпусом и белыми надстройками, люди не оживились даже, а спешно засуетились, потянулись на пирс с баулами и чемоданами. Бессонов будто тоже внутренне повеселел, взял вещи. Они переместились в тесноту толпящегося народа, стояли на пирсе, смотрели на теплоход.

– После путины не застревай, - сказала Полина Герасимовна.

– Да, - машинально ответил Бессонов, но тут опять навязчиво всплыло прежнее: "...а приеду ли?.." И он будто знал, что она сама с ее напряжением, с каким она поглядывала на далекий теплоход, думала теперь о том же.

Пришлось еще час томиться, прежде чем к пирсу подошел маленький самоходный плашкоут с голой плоской палубой. Пожилой матрос наладил свежеструганный еловый трапик на пирс, и первые пассажиры, груженные поклажей, торопливо двинулись на шаткую палубу, опасливо поглядывая в щель между плашкоутом и пирсом, где томно и мокро хлюпало. Бессонов донес вещи до трапика, передал жене, а сам был оттеснен в сторону напиравшим народом. Она прошла ближе к рубке, и Бессонов теперь видел только спутавшуюся на ветру невысокую крашеную русую прическу ее. Полина иногда тянулась, выглядывала из-за плотно стоявших у борта людей и кивала ему. Плашкоут загрузился, матрос сказал: