Дагмар жаловалась, что никогда не сможет забыть Таллина, который в огне и дыму остался за морем. Бывает, что даже снится ей. огромная дымовая завеса заволокла город, ни знакомых башен, ни труб уже не видать. И Яннусу было тяжко расставаться с родным городом, но во сне он этого давящего чувства вторично не переживал. Хуже всего чувствовал себя на Ладоге, хотя, казалось, должен был радоваться, что наконец-то они вырвутся из этого заколдованного круга. Сперва он и радовался, но потом навалилась морская болезнь, которую, как говорят, человек испытывает лишь однажды в жизни, он же страдал ею всякий раз, едва начинала раскачиваться под ногами палуба.

Яннус никогда бы не поверил, что на озере могут взыграть такие высоченные волны. Он еще посмеялся про себя, когда матросы посоветовали им убрать пожитки с палубы повыше, в укрытие, туда, куда приходилось взбираться по железному трапу. А пассажиров, напротив, попросили спуститься вниз, в кормовой салон, как сказал боцман Адам. Салон оказался просторным помещением, где вдоль стен по кругу были привинчены обитые кожей скамьи, посередине прикрепленный к полу стол, а вокруг него - опять-таки обитые лавки. Потеснившись, пассажиры уместились все, около ста человек. Однако Яннус вскоре поднялся на палубу, это сделали и некоторые другие, решив, что на свежем воздухе легче.

От небольшой пристани Ладожское Озеро они отчалили в сумерках, видимо из-за немцев, так, по крайней мере, все предполагали. Погода была тихой, волна слабой, и Яннус уже надеялся, что на этот раз морская болезнь минует его. До сих пор его всегда начинало мутить, едва волна принималась раскачивать судно. Во время поездки в Хельсинки и в Стокгольм он порядком покормил рыб, на озере до такого лиха дойти не должно бы. Озеро не море, что из того, что Ладога не уже Финского залива, а плыть придется в обход, чтобы немецкие батареи не достали их своим огнем. Так, во всяком случае, подумал Яннус, когда узнал, что рейс продлится целую ночь, и услышал, что судно идет приличным ходом.

Они снова угодили на ледокол, и это всем показалось добрым предзнаменованием, потому что "Суур Тылль" доставил их в Ленинград без всяких злоключений. Выяснилось, что раньше ледокол принадлежал финнам. "Скоро они его вернут себе", - проворчал Юлиус Сярг, который в последнее время ничему уже не верил, даже тому, что они когда-нибудь переберутся через Ладогу.

Команда отнеслась к ним хорошо; увидев, какими волчьими глазами смотрели они на дымящиеся тарелки с супом, матросы начали отдавать им свои порции. А они и впрямь были голодные, потому что пришлось несколько дней почти без еды дожидаться на берегу озера своей очереди. Из Ленинграда, правда, прислали несколько буханок хлеба и круг сыра, однако на восемьдесят человек это было каплей в море. Каждому досталось по ломтику сыра и двухсотграммовому кусочку хлеба, свой сыр Яннус отдал Дагмар, уверяя, что оа с детства не ест сыра. У кого же хватило предусмотрительности, те грызли высушенные на батареях в гостинице сухари, нашлись и такие, кто тайком уминал куски и пожирнее. Та самая особа, чью поклажу Валгепеа и Койт, надрываясь, тащили при бегстве из Шлиссельбурга, угостила их салом, а они разделили его с друзьями, хотя госпожа эта и советовала не показываться перед другими со шпиком - дескать, люди сейчас неразумные. Когда матросы выходили из камбуза с мисками дымящегося горохового супа, в животе у Яннуса урчало на все лады. Он стоял чуть в сторонке, прислонившись к стене камбуза, и разговаривал с Койтом. Вдруг им подали по миске супа. Оставшимся в кормовом салоне такой удачи не выпало, да у команды на всех еды и не хватило бы. Яннус и Койт с аппетитом уплетали суп, он был густым, в нем щедро плавали кусочки сала, и оба почувствовали себя куда лучше. Койт нахваливал матросов, он бы с удовольствием помыл и миску с ложкой, но нигде не нашел крана с водой, а в камбуз идти не хотел - еще подумают, явился за новой порцией. Тогда он еще не знал, что такое ходить за добавкой в матросский камбуз или в солдатскую столовую, не знал еще многого из того, что узнал позже и с чем свыкся.

Шторм разразился внезапно. Койт решил, что это даже хорошо, в шторм не летают немецкие самолеты и не рыщут по озеру вражьи катера. Успели ли немцы доставить сюда свои катера или другие какие суда, этого не знали, об этом говорил Сярг, он, что называется, преклонялся перед немецкой организованностью. Но Яннус пуще немцев боялся морской болезни, приближение которой предвещал усиливавшийся ветер. Яннус, правда, держался середины палубы, где раскачивало куда меньше, чем на корме и носу. Он смерил глазами длину ледокола и встал там, где, по его мнению, должен был находиться центр судна.

Волны вздымались все выше, ветер завывал все громче, и нос судна зарывался все глубже и задирался все круче.

Прошло немного времени, как внутри у Яннуса все перевернулось. Его сопротивление окончательно сломила прокатившаяся по всему судну огромнейшая волна, палуба сразу стала гигантскими качелями, - полускользя, странными полупрыжками Яннус домчался до поручней; левая рука инстинктивно обвила металлическую стойку, которая поддерживала капитанский мостик, правая вцепилась б перекрестие поручня, и он всем телом перегнулся через борт; в какой-то миг ему показалось, что он летит вниз, новая волна окатила с головой - тут же его стошнило.

Вода все время перехлестывала через борт, у Яннуса мелькнула мысль, что надо бы укрыться, но с места не тронулся - судороги все еще сводили желудок. Заметил, что рядом мутит кого-то и что человек этот может запачкать его, вроде бы и ветер с той стороны, но сразу же забыл, вернее, ему было все равно. Лишь бы успокоилось внутри; удивительно, откуда что берется, съел-то всего миску супа, а выдал самое малое десять. Потом пошла одна жгучая желчь, наконец и ее не стало. Яннус бросил взгляд в сторону и узнал друга - Альберт Койт икал, как ребенок.

Только в этот момент Яннус вспомнил о Дагмар и подумал, что надо бы сходить проведать свою подопечную, хотя боцман и обещал позаботиться о вдове. Боцман начал за глаза называть Дагмар вдовой, Альберт Койт считал это бездушием, так как отсутствовали факты о смерти мужа Дагмар. Подумать Яннус подумал, но попытки спуститься в "салон" не сделал, дождался, пока палуба выровнялась, дотащился до трапа, который вел вверх к какому-то помещению, где были сложены их вещи. Перед этим он прокричал Койту в ухо, чтобы тот спускался вниз, они насквозь промокли, на ветру можно было легко простудиться. Сам он спускаться не хотел, боялся нового приступа, по пути в Хельсинки он "травил" несколько часов подряд. А море тогда было куда тише, волны не перекидывались через борт, и судно раскачивалось значительно меньше. Покрытые брызгами железные поручни трапа были как лед холодные. Яннус втащился наверх, обнаружил за люком стенку; которая могла укрыть от ветра, и, усевшись на люк, прислонился к ней спиной. Отсюда он хорошо видел, как волны перекидывались через борт - с той и другой стороны. Их вещи, будь они на палубе, давно бы уже смыло. Сюда волны не доставали, долетали только брызги, словно шел странный, с минутными перерывами, дождь. Насколько можно было разглядеть в темноте, Яннус видел лишь, как вздымались и проваливались мрачные пенистые валы, - если следить за ними, то снова кружилась голова. Поэтому он отвел взгляд и уставился перед собой на люк грузового трюма; ощутив дрожь, поднял воротник так, что и глаза прикрыл, и, чтобы согреться, скрючил свое долговязое тело.