«Я начал рассказ, — продолжает Веллер. — Это был вполне печальный рассказ о любви. Она была наша, а он был негр из Африки, молодой коммунист, но родители запретили ей за него выходить». Затем, дабы продолжить шедевральное, Мишаня проснулся (в полдень), поехал в ДЛТ (Дом Ленинградской торговли) и купил пачку бумаги «Писчая» 210х297 мм, 250 листов за 83 коп., простой карандаш и бритву для его точки (сие важно, читатель, урод, крайне важно).

«Это слишком хорошо, так писать в 25 лет!» — хвалили Веллера руководители семинаров. Сам он жил тогда в Ленинграде, окончив филфак ЛГУ. И говорил, что всё, что писали раньше, из читанного им, было фигнёй. И никто, кроме Веллера, не собирался быть первым в мире. «А нужно ведь — чтоб цепляло, чтоб без штампов, чтоб энергетика ударила, чтоб просто без кружев и мелихлюндий: правда, сила, чистота, — изредка сомневался в своём бессмертном даре Мишутка. — А что, если я не могу???!!! Это крах жизни. Я НЕ СМОГУ, ясно понял и ощутил я. Вот это было страшно. Я избрал не ту дорогу. Жизнь прошла наполовину впустую, и впустую окончится. Мне уже 25. Жалкая судьба, жалкая работа… Мне конец. Кто сказал, что мне по плечу войти в избранные?»

Да ты и сказал, Микки, ты, родной и бесценный. Не знал ты тогда, болезный, что пройдут совейские времена, и станет всё порнографически правильно, и твои рассказы и романы, Мишель, обильно сдобренные матом, пойдут на ура.

…После «Нового мира» папка с опусами слалась в «Октябрь», «Знамя», «Дружбу народов», «Наш современник», даже петрозаводский «Север» и свердловский «Урал», в Ташкент «Звезде Востока». «Литературную Россию», «Неделю», «Огонёк», «Знание — силу», плюс «Сельская молодёжь». Больше двух лет я толкал свои первые рассказы, признаётся Михайло. «Они будут это печатать!!! Ч-чёрт. Таких рассказов не было». «Он расчеркнулся окурком в темноте» (точный нерв). Не было больше ни у кого таких рассказов! — сказал я себе. И близко ни у кого. Не было и нет».

Как спросила девица у хахаля: «А в тебе есть какая-нибудь изюминка, плюгавый?»

— О-о-о! Во мне масса изюминок. Да я практически КЕКС!

Веллер вспоминает в «Моём деле», что пил кофе в «Сайгоне» (известное ленинградское кафе для богемы) со знаменитыми поэтами и гомосексуалистами (а эти-то причём? Должны быть, как дань дерьмомоде?) Наконец он смастачил первые три рассказа. А это что, мужик? Это уже ПОДБОРКА! Можно предлагать журналам. Гений старательно перепечатал творения через два интервала, бритвой подчищая очепятки. На последние деньги купил 10 папок для бумаги по 22 коп. и 10 скоросшивателей картонных по 12, заметим, копеек.

Обстановка квартиры его известна, тщательно записана, чтобы мы помнили навеки, да и денег издательство даст за количество строк. То были абажур за 6 руб., столик туристский складной по 10 р. Шезлонг дачный, подержаный диванчик, шкаф, оленья шкура и сотня книг. Михаил работал над текстом, как шахтёр в углях. «Они взялись за руки», «они не взялись за руки». «Вода была холодная, женщина плавала плохо. Они вернулись быстро». Так никто не писал?? Последняя фраза, вспоминает М.В., была такова: «Придя домой, я упал и заснул». Именно! «Упал и заснул». Отлично».

Это был шедевр. Получай, фашист, гранату! И хоть гестапо обложило все выходы, Штирлиц вышел через вход.

Однако ни одна сволочь не собиралась его печатать, признаётся Мэтр. Число отказов близилось к сотне, а они, придурки, его даже не читали!!! «Вы будете читать меня, скудоумные твари! Вы будете ждать прихода моих рассказов! И передавать друг другу, и читать друзьям», — проницательно видел будущее Богоизбранник Веллер.

Короче, Муля, не нервируй меня. Мишель, несмотря на происки реакции и совейской власти, продолжал экзекуцию и инквизицию, забрасывая общество нетленкой. Он сообщил нам, что не спился, не повесился и не уехал. И не заткнулся — не по зубам был кляп. Для приманки и раскрутки даже наваял эротическое: «Ягодицы её были ошеломительны». То был бешеный поток сознания, Амазонка усохла.

Дабы мы не забы(и)лись в экстазе, Мишико перечисляет, что ели-пили на банкете по случаю обсуждения его творений. Скрупулёзно, как в аптеке, записывает (надо же чем-то заполнять страницы?!). 200 г сыра на 60 коп., 200 — колбасы, 44 коп. Ветчина — 84 коп., паштет обошёлся в 76 коп. за 200 грамм, пирожки с мясом, капустой, лук-яйцом, батон по 22 коп. Чёрный хлеб по 14 коп., шесть пирожных ушли за 1 р. 32 к., мятные пряники облегчили кошелёк на 95 коп. и т. д.

Несмотря на паштеты и мятые пряники, отказы за три года перевалили за 150. 43 рассказа, 348 стр. машинописи, весь труд трёх лет непрерывного бдения коту под хвост. Фармазоны «и Мирзо Турсун-заде» категорически не понимали суперавтора. Впрочем, тут он не одинок. Как правило, и все другие, кто смеет нацелиться на Олимп, тоже отправлялись на помойку. Прохиндеи в редакциях и издательствах и по сей день плотно держат зады в потрёпанных креслах. Койоты, дети койота… В итоге, как писал Илья Ильф, «кто жрал уныло эскимо, а кто топтался у подъезда». Два мира — два кефира.

М-да… И тут пришёл первый положительный отзыв от Айна Тоотса, старшего редактора издательства «Ээсти Раамат». Веллер обрадовался и сказал сам себе, что это лучшая короткая проза на русском языке за последние десять лет. «Никто не выплавил на короткой прозе столько нервов, сколько я. И ЭТО ВЫ, быдло, будете оценивать МЕНЯ? Я справлюсь с твоей работой — а ты с моей справишься? Ты напишешь лучше? смешнее? печальнее? Они не видят, КАК это написано. Не отличают звон бронзы от стука пня. Я тачаю шедевры. Я имею право считать вас дерьмом. Я это право заработал. И работа моя — не чета вашей. И они хотели поставить меня во второй ряд. Поцелуйте себя в зад».

Спасибо, друг.

Поставив себя на вершину литературы, геноссе Веллер в свою очередь затоптал ногами великих. Правда, похвалил Блока и Маяковского, процитировав строки: «Я знаю силу слов. Я знаю слов набат. Они не те, которым рукоплещут ложи. От слов таких срываются гроба шагать четвёркою своих дубовых ножек» (стихи Владимира Маяковского, не путать с Веллером).

Похвалил и своих кумиров-диссидентов. А именно: Аксёнова, Юрия Казакова, Ан. Гладилина, Стругацких. «Все перечисленные — идеологи нашей эпохи. Не маразматики из Политбюро ЦК КПСС, — пишет Майкл Веллер. — И не классики школьной программы. Их (?? — Н.Е.) место было в идеологии их эпох и в рамках школьной программы и оставалось. А эти — ложились в душу и в мировоззрение, под их влиянием мы строили представления о жизни», — отмечает наш скалозуб. «Кафка, Камю — мы оволосели, мы цитировали. Кортасар — аж обалдение. Ни хре-на себе — как можно писать, М. Пруст».